– Ещё от прошлой революции в себя не пришли, от всех ужасов пятого года, – сказал Арнаутский как бы про себя. – Отличный у вас чай, – обратился он к Полякову. – Налью вторую чашку…
– Сделайте одолжение… – ответил Поляков и повернулся к Веронике: – Вы имеете в виду социальную революцию, восстание пролетариата? Как же – передовой класс, которому суждено уничтожить общество насилия и эксплуатации и создать рай на земле! Читывали мы сочинения господина Маркса и наших доморощенных марксистов: с виду всё логично, а на деле – в корне неверно из-за одной принципиальной ошибки. Они считают, что человек зависит от общества: стоит создать хорошее общество, так и человек станет хорошим. Чепуха! Люди не так плохи, как кажутся, – на самом деле, они гораздо хуже.
Для того чтобы человек изменился к лучшему, он должен сам этого захотеть, то есть стать Человеком – с большой буквы. Но большинство людей – человеки с буквы маленькой, со всеми присущими им пороками: злобой, ленью, похотью, жадностью, хитростью, завистью и прочими, не считая тех извращений, что скрыты в подсознании. Исправить их построением хорошего общества нельзя; можно лишь загнать пороки поглубже, но тем сильнее вспыхнут они рано или поздно и сожгут дотла ваше хорошее общество.
Да и будет ли оно хорошим? Маркс признает, что путь к нему лежит, опять-таки, через насилие – так сказать, зло злом поправ. Но общество, построенное на зле, не может быть хорошим – это же очевидно! Вспомните пример французской революции, когда зло пытались победить насилием: в результате началось всеобщее озверение и понадобился диктатор Наполеон, чтобы вернуть зверей в клетку.
Нет, человека насилием не исправить, прав граф Толстой! Однако и его, Толстого, взгляды – чистая утопия: сколько у него последователей, решивших жить по-доброму? Ну пусть сто тысяч, пусть хоть миллион, но это же капля в бескрайнем море человеков с маленькой буквы.
Вы скажете, что жизнь не стоит на месте: худо-бедно, но общие нравы улучшаются? Пусть так, но успеют ли они улучшится настолько, что человечество спасётся в себе самом, или оно погибнет раньше от своих пороков? Вот главный вопрос бытия разумной жизни на Земле, поистине шекспировский вопрос – быть или не быть? И если человечество не успеет улучшится, оно самоуничтожится, в чём видна высшая справедливость: нечего существовать этому позорному пятну на теле Вселенной!
– Открыли Америку! Ваши взгляды неоригинальны: о том же говорят практически все религии: они призывают к совершенству, отказу от зла, а значит, к спасению, – сказал Арнаутский.
– Ну да, в загробной жизни! – едко сказал Поляков. – А если на секундочку представить, что смерть – это вечное небытие, что там ничего нет, чем тогда становятся все ваши религии? Величайшим обманом, пускай и с благими намерениями, – впрочем, очень выгодным для тех, кто им занимается… Да и нельзя сделать человека лучше, превратив его в раба – раб всегда остается рабом, будь он раб кесарев, или раб божий. В сущности, между тем, что предлагает господин Маркс, а с другой стороны, попы, раввины муллы и остальные служители религии, разница невелика: согнать человечество в стадо и поставить над ним пастухов. Может быть, это был бы неплохой выход, однако большое стадо трудно держать в повиновении, да и сами пастухи не безгрешны.
– Как вам не надоест? К чему такие разговоры, если вы всё равно ничего не можете сделать? – сказала Исидора. – Наслаждайтесь жизнью, она даёт столько возможностей для наслаждения! Мне кажется, все беды на свете происходят от того, что люди не умеют наслаждаться жизнью.
– Не всех жизнь так балует, как вас: многие хотели бы наслаждаться, но условия не позволяют, – возразил Поляков.
– Ну так не мешайте наслаждаться мне: ведь если я откажусь от наслаждений, общая жизнь всё равно не улучшится, – улыбнулась Исидора.
– Вы прелестны, прелестны! – Саша дотянулся до её руки и поцеловал.
– Ну что, подрывательница общественных основ, не пора ли нам спать? – спросил Анатолий у Вероники. – Помнится, ты говорила, что устала?
– Неделя была сумасшедшая, столько всего… – кивнула она. – В нашем кружке…
– В спальне расскажешь, – перебил её Анатолий.
– Я тоже пойду спать, – сказала Исидора. – Моя комната на втором этаже, как обычно?
– Почему «как обычно»? – насторожился Саша.
– Мы с господином Поляковым давно знакомы, я уже бывала здесь, – сказала Исидора. – Ну, не дуйтесь, Отелло! Ваша комната прямо под моей; вы будете охранять мой покой, как истинный рыцарь.
***
Поляков и Арнаутский остались одни.
– Революция, опять революция, – проворчал Арнаутский. – Вы совершенно правы: будто она что-то изменит… Я считаю, что прав Столыпин: нам не нужны потрясения, нам нужно хотя бы двадцать лет покоя.
– И великая Россия? – иронически сказал Поляков. – Перестаньте, что за удовольствие растравлять себя! Берите пример с нашей милой Исидоры, которая знать не хочет о чужих несчастьях: проверенная временем философия, между прочим… Я могу дополнить её ещё кое-какими соображениями. Население Земли – это, в сущности, громадная масса людей тёмных, необразованных, часто безграмотных, наделённых самыми отсталыми представлениями и животными инстинктами. Поверх этой тёмной массы есть тонкая прослойка в той или иной мере образованных людей, однако многие из них также подвержены порокам и далеки от совершенства. Наконец, в самом верху – я имею ввиду интеллектуально-моральный уровень, – находится тончайший слой тех, кто сумел очиститься от скверны низшего состояния, восприняв лучшие достижения разума и высокие моральные требования.
Этот слой наполнен особым светом, лучи от которого падают на более низкие слои населения, но, конечно, не могут рассеять плотный мрак, окутывающий человечество. Некоторые представители тончайшего светоносного слоя, ведомые совестью и чувством долга, совершают попытки озарить своим светом громадную тёмную массу, однако из этого ничего не получается, и даже если на какое-то время где-то воссияет свет, его всё равно поглощает тьма.
Так было испокон веков, и так будет ещё очень-очень долго, может быть, миллионы лет, – правда, большой вопрос, не погибнет ли раньше человечество, истребив самое себя, а заодно и всю Землю. Я снимаю шляпу перед теми, кто пытается спасти его, но меня увольте от таких попыток: я не гожусь в спасатели и не верю в спасение.
Что же остаётся делать таким, как я? Либо весело прожигать жизнь, подобно милейшей Исидоре, либо наслаждаться тем светом, в котором мы пребываем. Да, мы – дети света, мы остро чувствуем, что он собою представляет, – мы живём в нём и мы чтим его животворящий источник, а это, безусловно, искусство. Какое нам дело, что девять десятых творений искусства непонятны и чужды миллиардам людей? Так должно быть, и было бы странно, если бы было иначе. Искусство – амброзия для небожителей, а не хлеб для смертных; небожители же – это мы, дети света, так будем же наслаждаться искусством, дающим нам свет, и не омрачать свой роскошный пир мрачным зрелищем безобразной бездны под нашими ногами. Исидора правильно сказала: у нас свой особый мир, светлый и уютный, в там, за пологом, другой мир – чужой и тёмный…
Оставьте ваш чай, дорогой профессор, давайте выпьем превосходного французского коньяка, и к чёрту все рассуждения!
Разбитые негры
Когда-то на месте гостиницы «Метрополь» в Москве находился болотистый овраг с речкой Неглинной. По его берегам стояли бани, которые были настолько любимы жителями Москвы, что неизменно возобновлялись после каждого московского пожара и вражеских нашествий.
Так продолжалось до XIX века, когда овраг в самом центре древней российской столицы стал вызывать недоумение заезжих иностранцев, а также коренных жителей, не лишённых эстетического чувства. Овраг засыпали, речку Неглинную заключили в трубу, а на образовавшемся пустыре решили построить большую гостиницу по высочайше утверждённому плану, с публичными номерными банями, ваннами в лучшем роде, а также с ресторацией, акционными залами и другими приличными заведениями.
Попытка, оказалась, однако, неудачной: вода в гостинице была грязной и вонючей, воздух – удушливым и спёртым, номера лишены каких-либо удобств; к этому добавлялись грязные неосвещённые коридоры и оборванная прислуга. К тому же, на первом этаже располагались дешёвые пивные и закусочные, где можно было встретить не только работников из находившихся тут же мелких мастерских, но и разного рода воровской люд, промышлявший в центре Москвы.
Газетчики недоумевали, каким образом эта гостиница, носившая гордое название «Метрополь» и получившая значительные ссуды из городской казны, смогла превратиться в столь неприглядное заведение, но было ясно, что с ней надо что-то делать. За её коренную перестройку взялся богатый промышленник Савва Мамонтов.
[justify]В это время в Россию пришёл стиль модерн, и Мамонтов был его поклонником. Модерн подвергался вначале острой критике как типично упадническое, декадентское направление в архитектуре, но затем получил одобрение. Знатоки оценили его стремление освободиться от излишеств и пестроты, свойственной периоду псевдорусского стиля, и создать целостную архитектурную композицию. Критики с удовлетворением отмечали: «Искусство, которое сравнительно недавно именовалось декадентским, всё отчётливее приобретает значение этапа, завершающего грандиозный цикл развития европейской культуры. Это попытка обобщения