[center]
БЕСЕДА ПЕРВАЯ
Иван Иванович. Здравствуй, Пётр Петрович. Как чувствуете себя, можете? Намедни видел вас издалека сидящим в углу отвернувшимся от мира. Никто не решался к вам подойти, и я прошёл мимо. Пускай, думаю, занимается самим собой, медитирует. Только я задал себе вопрос, посмотрев на вас в последний раз...
Пётр Петрович. Ну, уж, в последний раз. Да, и вам не хворать.
Иван Иванович. Спасибо на честном слове, Пётр Петрович. Наверное, люди при встречи говорят друг другу любезности для приглашения к разговору.
Пётр Петрович. Да, да, снимают препятствия на пути друг к другу, открываются, чтобы вместе открыть истину.
Иван Иванович. Вполне возможно, и это тоже. Но не только.
Пётр Петрович. Согласен. Давеча видел сон и запомнил его. Иду я в нем по темноте по незнакомому мне микрорайону. Но куда иду и, главное, за чем, не знаю. Как бы мне явственно передать вам моё видение, чтобы вы правильно, адекватно поняли моё состояние сна?
Иван Иванович. А вы, Пётр Петрович, продолжайте говорить и я лучше вас пойму.
Петр Петрович. Хорошо. Тональность переживания того, что я видел, была не то, что мрачная, но затемненная, сумеречная.
Иван Иванович. И то неплохо.
Пётр Петрович. Кстати, Иван Иванович, какую вы видите разницу между хорошо и неплохо?
Иван Иванович. Естественно, такую, какую находят люди между стаканом наполовину полным и неполным водой.
Пётр Петрович. Можно ли понять вас в том смысле, что, по-вашему, я пессимист, а не оптимист, и, слава богу, не нигилист?
Иван Иванович. Если вы, Пётр Петрович, намекаете на то, что сумерки во сне что-то значат, то, вероятно, они играют роль во сне не полного, абсолютного эмоционального негатива, а только сравнительного, частичного.
К слову сказать, и оптимистическая точка зрения не является полной, если уподобить качество эмоционального состояния уровню наполнения или опустошения стакана.
Пётр Петрович. В таком случае кто олицетворяет собой абсолютно положительную точку зрения? Не позитивист ли?
Иван Иванович. Ну, разумеется. Но тем самым он ограничивает её самим собой, своим учением, данным ему, как факт. Это факт фактов, пустое, формальное тождество, дурное обобщение того же самого. Такая же крайность, как и нигилизм. Противоположности сходятся. Более понятны оптимизм и пессимизм, потому что их можно сравнивать, конкретизировать, и они выражают не предел расположения, а само расположение к существу.
Пётр Петрович. Хорошо. Значит, во сне я был удручен тем, что потерялся, поэтому воспринимал место, где находился в сумеречном свете.
Иван Иванович. Да, Пётр Петрович. Наяву же вы показали свое пессимистическое настроение тем, что отгородились, отвернулись от мира, чтобы найти себя.
Петр Петрович. Да, да. Иван Иванович, тогда я перебил вас и не дал времени договорить вам свою мысль.
Иван Иванович. Разве. Я уже забыл, о чем подумал. Не сейчас, в тот раз. Сейчас подумаю и вспомню.
Пётр Петрович. Вы всегда, Иван Иванович, перед тем, как вспомнить, думаете?
Иван Иванович. Спасибо, что вы обратили внимание на мою особенность. Почти всегда, ибо не надеюсь на свою буквальную память. Она часто меня подводит. Знаете, я слаб на память. Меня спасает логика, логическая память, как вязка смысла. Она и есть, по-моему, мысль. Да, вот вспомнил, надеюсь, не придумал: я подумал о том, что медитация и есть самозанятость. Или, нет, я другое подумал? Не помню точно.
Пётр Петрович. Тем не менее получается, что память активируется мыслью таким образом, что сама является мыслью по поводу мысли?
Иван Иванович. Выходит так. Но речь идёт именно о памяти в мысли. В ней она тоже мысль в том смысле, что смысл этой мысли следует искать в другой, следующей мысли. Этим можно объяснить множество толкований одного и того же. Где же верное истолкование? Так в слове, в языке новость, известие обрастает слухами. Так же, как в мысли, в слове, в языке смысл, скрытый в одном предложении, следует искать в следующем, которое может раскрыть предыдущее. Но равным образом оно может и увести от него, сделать уклон в свою сторону.
Пётр Петрович. Но как быть с родовой памятью?
Иван Иванович. В каком смысле? Что вы, Пётр Петрович имеете ввиду? Память рода? Она записана, закодирована в простонародном языке, в ритуалах, в обычаях народа. Но это не моя тема. Неужели вы этим интересуетесь?
Пётр Петрович. Но как же так, ведь мы говорим о народе, из которого вышли, из, это самое, семьи трудовой?
Иван Иванович. Какое отношение память рода, народа имеет к тому, о чем мы говорим? Мы говорим о мыслящем существенно, о том, как он думает. Или то, как он мыслит, имеет отношение к народным обычаям. Это равнозначно тому, как утверждать, что в народе заведено, есть обычай подумать. Вы знаете место, где народ обычно думает?
Пётр Петрович. Иван Иванович, вы все шутите, а я говорю серьёзно. Без шуток, меня интересует вопрос, как склонить народ, людей, к тому, чтобы он думал, прежде, чем что-то делал?
Иван Иванович. Так он думает. Только его думы никак не стыкуется с вашими, с вашим, профессиональным пониманием феномена или явления мышления. Человек из народа, что то же самое, что обычный человек думает так, что не делает саму думу предметом думы. Если бы он так думал, то это мешало ему думать о хлебе насущном или заботиться о душе по вере, ибо вера и разум не одно и то же. Вы же думаете, как вам думать лучше, чтобы мыслям было просторно, а словам и делам узко.
Пётр Петрович. Знаете, Иван Иванович, тема памяти меня наводит на явление любви. Я чувствую душой, что человек, как я понимаю его, помнит прежде всего тех, кого любит. Естественно, он помнит и то, что любит. Но вот почему любит, здесь для меня скрывается, если не тайна, то проблема.
Иван Иванович. Да, совершенно верно, Пётр Петрович, любовь - это вещь таинственная. Не всегда мы любим тех, кто нас любит.
Пётр Петрович. Вы прямо попали в точку. Это как раз про меня. В своей жизни, уж так получилось, чаще я любил тех, кто не любил меня. На тех же, кому я был дорог, к сожалению, мало обращал внимания. За что мне в некоторой мере стыдно до сих пор.
Иван Иванович. В этом нет ничего необычного. Вы, Петр Петрович, - типичный пример превратностей любви.
Пётр Петрович. Но почему так выходит? Никак не могу взять в толк. Может быть, тому виной наш эгоизм?
Иван Иванович. Это слишком было бы просто. Такое объяснение лежит на поверхности. Но с него правильно начать. Действительно, в любви все начинается с себя. Любовь, как и все живое, может быть, если становится, развивается. Она начинается с любви к себе. Поэтому влюблённый в вашем случае в женщину... Кстати, я верно определился в вашем предпочтении? Извините, если что не так, но объяснение должно быть адекватным, соответствующим действительности, чтобы являться верным, удостоверяющий данный пример.
Пётр Петрович. Ничего, ничего. Я все понимаю. Вы двигайтесь в верном направлении.
Иван Иванович. Хорошо. Видите ли, как вы знаете, после самоопределения философии в лице Платона появилось в сознании публики стойкое предубеждение, что в целях истины философу следует любить философа, как своего ученика...
Пётр Петрович. Подождите, Иван Иванович. Позвольте с вами не согласиться. Как же быть с возражением другого философа, ученика Платона, Аристотеля: "Платон мне друг, но истина дороже". Я понимаю его так: "Платона я люблю, но истину люблю больше". Поэтому я могу согласиться с вами лишь наполовину.
Иван Иванович. Но как же так, Пётр Петрович. В философии так не бывает. В ней все доводится до предела, до противопоставления для ясности. И потом сводится один к другому для одного и к одному уже на следующем уровне, преодолевая сопротивление сведенного. Само существо философии тому служит примером. Вам доподлинно известно, что философия по описательному определению в словах является любовью к мудрости. Если это живая мудрость, мудрость ходячая, то эта любовь есть любовь к мудрецу. Богиня мудрости любит мудрых. Кого она любит, тот и является мудрым, только не в буквальном смысле, а в переносном. Также следует понимать и Платона, который любил в своих учениках не их тело, а ум, мудрость. Он пытался открыть им глаза на их ум, заняться с ними умозрением. Люди же не правильно его поняли, поняв в обычном смысле понятие и занятие любви. Недаром учитель Платона наставил того на философский способ или метод любви, так называемую "майевтику", как умение рождаться в красоте, пропорции, мере мысли, был осужден именно за это, - за введение нового обычая в любви.
Аристотеля же следует понять в том смысле, что от самопознания и познания истины в себе и в другом, следует перейти к миру, который больше нас, чтобы уже найти не мир в себе, а себя в мире.
Пётр Петрович. Иван Иванович! Рад снова вас видеть.
Иван Иванович. А я то как рад. Всё ждал, когда ещё раз поговорю с вами о самом важном для меня и, думаю, доя вас тоже.
[justify] Пётр Петрович. О чем же?