Иван Иванович. Только то? Не все возможно, есть и невозможное, в частности в познании. Границей в познании выступает то, чего нет. Как можно познать то, чего нет? Никак. Вот этим непостижимым, непознаваемым и является ничто. Например, непостижимым является бог вне веры. Бог есть там, где есть вера, и пока она есть. В этом смысле, религиозном смысле он есть. Именно в этом смысле он и постижим, познаваем.
Но что остаётся делать мистикам, если они ищут бога вне веры? Одна непостижимость, которую они, естественно, постигают, познают оной непостижимостью, непознаваемостью. И что является результатом такого своеобразного, мягко говоря, странного, а, грубо говоря, безумного, нелепого, бессмысленного познания непостижимого ничто? Ничто, ничего из того, что может быть понято, знаемо.
Единственно, что таким непостижимым образом можно узнать и понять, что оно, в принципе, не знаемо и не понятно. То есть, не то, что у нас, у человека не хватает ума это разобрать и понять. Но никакого ума, даже божественного, недостаточно для знания того, чего нет. Мы можем знать только на основании не только того, что уже знаем, но, по существу, может хоть кто-то, например, бог, знать. В принципе, абстрактно, отвлеченным образом или по понятию, мы можем знать и, вообще, уже знаем, что знает бог конкретно.
Когда говорят, что бог умнее человека, то это следует понимать, что не ум у него другой, чем у человека, но просто он знает больше, чем человек, владеет большим, полным объёмом информации, ибо есть везде и всегда.
Петр Петрович. И только то!
Иван Иванович. Согласен. Я понимаю, что это все решает. Но тем не менее это так. Ум един: он такой же у бога, как и у человека. Иначе мы просто не знали бы о его существовании в собственном смысле знания. Поэтому сказки об ученом незнании или умудренном неведении, вообще, имеет смысл, если его понимать так, что ты знаешь себя знающим то, что ограничен местом и временем познания в мире, что знание имеет место и время, опытно уместно.
Мы есть не везде и всегда, но относительно того, где мы и когда мы можем знать точно то, с чем имеем дело. К сожалению, а может к счастью, то, что мы знаем, связано по бытию с тем, что мы не знаем, ибо нас там нет. Но связано ого не прямо, а опосредствованным образом. Этим образом, отвлеченно или абстрактно мы можем знать это.
Однако в мыслях оно, будучи непознанное, может быть конкретно осмысленно.
Иван Иванович. В прежний раз мы говорили о мышлении. Теперь нам будет проще обсудить вопрос о том, кто думает и мыслит.
Пётр Петрович. Знаешь, Иван Иванович, по-моему, это одно и то же. "Хрен редьки не слаще". Между тем между хреном и редкой больше разницы, чем между думой и мыслью. И тот, кто думает и мыслит зовётся одним именем "мыслитель", если занят этим, как делом.
Иван Иванович. Не могу согласиться с тобой, Пётр Петрович. Думают все люди, если они люди. В потребительском обществе, где наряду с товарами народного потребления они потребляют и информацию, как товар, им помогает думать так называемый "искусственный интеллект" или симулятор их искусственного интеллекта. Им достался от общества культурный интеллект, который тоже не природный, не животный, не естественный. Люди заменили его на технический. Теперь они больше не задумываются. Так труднее жить. Люди стали жить проще и веселее. За них думает техника.
Прежде, не в технические, а в культурные времена нельзя было не думать, живя не животной, а человеческой жизнью. Культура без думы, без мысли не существует.
Теперь же техника, которая развилась благодаря техника, способным думать, можно обходиться без дум, чтобы только потреблять товары народного потребления.
Но как думает техник, так называемый "айтишник", техник информации? Он оптимально калькулирует по алгоритмам. Техника точно повторяет его способ мысли. Такой способ необходим для обработки массы "сырых данных", потока информации. Технически можно многократно усилить скорость обработки базы данных, больших массивов и потоков информации.
Но технический способ мышления сбивает ум с толку в погоне за скоростью. Лишает человека времени, так необходимой для рождения мысли. Мысль рождается в муках ума. Она с трудом из него извлекается. Способ извлечения мысли из ума и является думой. Чтобы мыслить, человек должен задуматься. Только так он может породить, сотворить мысль, как шедевр, как живое творение, творение разумной жизни. Причём он должен это сделать сам, чтобы она появилась на свет. За него не то что машина, но другой человек не в состоянии это сделать. Иначе он потеряет право быть человеком, то есть, разумным существом.
Таким образом дума есть зачатие мысли, её зачаток, зародыш. Сама же мысль есть её рождение, явление духа, его материализация в качестве идеи. Без духа, вдохновения мысли не бывает. Она рождается в сознании человека, а не машины, технического изделия.
По мере же развития общества в направлении технической цивилизации, когда человек в массе начинает прямо из технического устройства потреблять информацию, ему больше не надо думать, кроме как обманывать, обдуривать, дарить своего конкурента в борьбе за ресурсы, за товары народного или массового потребления.
Без конкуренции нельзя жить в капиталистическом обществе, где сами люди, а не только вещи и информация, стали капиталом. Теперь человек стал человеческим капиталом. Его они считают человеком. Капитал живёт, как человек, а люди живут, как капитал. Так они считают, большинство бессознательно. Есть такое мнение, это мнение начальство, которое это знает не понаслышке, ибо справляется с этим, с людьми, как капиталом.
В свою очередь капитал справляется с начальством, как идеальным потребителем капитала в чистом виде. Капитал в чистом виде и есть информация как капитал, который функционирует в обществе, превращая его в большую информационную машину. Она работает по принципу самовозрастающей стоимости информации. К ней регулируется все в таком обществе, включая и возможную мысль. Теперь в массе она только абстрактная возможность.
Для современного человека в массе мысль превратилась в отвлеченную абстракцию. Он конкретно не знает, что это такое и что с ней делать. Он только знает и умеет, как калькулировать, считать, да, и считает он уже не сам, а только с помощью машины, газета, наделённого им же искусственным интеллектом или для ясного понимания, технической симуляцией своего собственного, но уже окаменевшего в кремнии технического изделия.
Пётр Петрович. Привет, Иван Иванович. В прошлый раз нас, точнее, тебя прервали на самом интересном месте.
Иван Иванович. Рад видеть, тебя, Пётр Петрович. Но я не никак не прерывался и продолжал мыслить дальше и додумался до нашей литературы. Я предлагаю сегодня поговорить о российской литературной классике.
Пётр Петрович. Что так? Впрочем, тебе сподручнее. Не мне, естественнику и технарю.
Иван Иванович. Пётр Петрович, не применялся. Я отлично знаю, как ты шаришь в литературе, "инженер человеческих душ".
Пётр Петрович. Вот именно "инженер", у которого вместо сердца "пламенный мотор".
Иван Иванович. И на чем работаешь: на бензине или керосине?
Пётр Петрович. Не угадал, на спирте. У меня спиртовый двигатель.
Иван Иванович. Шалишь, Пётр Петрович, в нашем возрасте пора подумать о здоровье и не злоупотреблять работой, не налегать на спирт.
Пётр Петрович. Как же быть с традиционными ценностями?
Иван Иванович. Пётр Петрович, ты прежде всего разумный человек, что, впрочем, тавтология, как "масло масляное". Это наша с тобой традиционная ценность. Мы приемники...
Пётр Петрович. Вот именно "приемники".
Иван Иванович. Ты, может быть, приёмник команд искусственного интеллекта, а я приемник мыслителей прошлого. Не обижайся, я пошутил.
Пётр Петрович. Ну, и шутки у тебя, Иван Иванович. От таких шуток не поздороваться естественном интеллекту.
Иван Иванович. Ты прав, Пётр Петрович. Не будем стимулировать, а поговорим о деле. Для примера, возьмём нашего классика, Льва Николаевича. Кто он?
Пётр Петрович. Граф.
Иван Иванович. Не с того угла начал. С моего угла умозрения он писатель. А у нас, как ты знаешь... Знаешь?
Пётр Петрович. Знаю: писатель и поэт больше, чем писатель и поэт.
Иван Иванович. Правильно. Писатель больше, чем поэт. Он ещё пророк.
Пётр Петрович. Вот оно как!
Иван Иванович. Да, да, он манит, манит интеллигента своим зипуном и лаптями. Барин чудит, творит чудо, легенду, азбуку художественного вкуса, эстетической заразы и кается за это. Страстотерпец, христианин. Правда, очень своеобразный. Раскаявшийся дворянский интеллигент. Он страшно близок к народу, нежели Александр Иванович.
Пётр Петрович. Ты намекаешь на "мин хера"?
[justify] Иван Иванович. А ещё на кого? На него, сердечного, на Герцена. Толстой - это Герцен и Чернышевский в одном флаконе - "Кто виноват" и "Что делать". "Я виноват", - пишет он и предлагает делать свое учение,