формула.
В своей сокровенной сути оно часто искренне, почти добропорядочно: порядок лучше хаоса, победа лучше распада, итог — важнее мотивов.
В России же подобного конформизма почти никогда вот вовсе так не было; зато было другое — полумистическое, упорное стремление быть “за родину”, какой бы она ныне ни стала.
И рядом с этим — европейский стиль духовной жизни высших классов, который церемониально и издали явно подавлял всю ту чисто так пасторальную, домотканую действительность.
Отсюда и то до чего «премилое» сочетание: простейшая обыденность — и вычурные логические абстракции.
Именно как раз оно явно же отравляло весь общий дух той еще предсталинской поры.
Светлые мечтания вселяли в людские души большие надежды — но в конечном счете вполне так явственно становились фиговым листком для тирании, какой прежде страна вовсе так и не знала.
И ведь все это явное производное одного только пафосного энтузиазма, который хотел в тот считай уж единый миг либо окончательно низвести на нет тьму вчерашнего “Средневековья”, либо — наоборот — объявить стародавнее святыней и сделать из всей его плоти и крови священную реликвию, саму суть всякого национального единства.
А затем пришли большевики — и вымели все это подчистую, не оставив ровным счетом никакого места для разногласий.
И это, как ни странно, оказалось только вот на радость той довольно-таки немалой части образованной прослойки общества.
Раз уж сколь еще многим было тогда крайне тяжко жить без той руки, более чем внятно указывающей всем и каждому единственный верный путь.
Да уж вся тут беда была как раз именно в том, что российской интеллигенции была уж на редкость совсем не свойственно куда-либо далеко вдаль вышагивать именно самой — ей вот было, куда привычнее быть весьма же строго и четко ведомой.
А кроме того и тот еще безликий террор вполне вот сумел со временем вытеснить все и вся, ловко смешав славянофильство с западничеством, а еще и придав данной совершенно мнимой “великорусскости” искусственный пафос хоть и был тот на редкость вымученным и показным.
А ведь интеллигенции вполне так следовало, считай вот еще заранее позаботиться о мере, о духовности, о разуме — и тогда, возможно, и не возникло бы того сверхкрепостного строя, который опасно было ругать даже и шепотом в постели с женой.
А между тем занявшись миссией освобождения своего народа вполне по-деловому, а не столь откровенно же “прянично”, интеллектуальная элита могла бы коснуться бед глубинки еще ведь в том ныне довольно далеком конце XIX века.
Но сколь так многим из ее числа было совсем никак не до того раз уж куда важнее было им сколь неизменно стоять явно “превыше сточных вод” до чего только глубокой общественной клоаки.
Ну а они ясное дело хотели быть всегда чистыми, праведными, и вовсе ничем никак не запятнанными.
Да, по молодости они подчас довольно грубо метались, не зная, как только на деле повлиять на все те происходящие в стране события, и до чего только ласково они мечтали действительно переменить все сходу и разом.
Но потом они остепенялись, становились отцами семейств, приобретали крайне ретроградные взгляды.
Однако главное в их мировоззрении оставалось прежним: словесность вместо дела — умение говорить вместо умения чего-либо более чем полновесно веское строить.
А между тем всякий тот, кто действительно намерен войти в политику ради помощи своему народу, должен прежде так всего научиться самой настоящей практической сметке.
А впрочем и вообще разом оставить свои светлые мечтания у порога того или иного учреждения.
Государственная служба держится не на грезах, а на трезвом понимании того, что движет колесами общества: интересы, амбиции, союзы, баланс сил.
И грязи ныне существующей действительности бояться вовсе нельзя: ее надо не обходить, а — по возможности — очищать.
Да, это не сулит белых перчаток и кристально чистой совести.
Но иначе в политику и не ходят: не готов марать руки — не суйся.
Отсюда вот и причина катастрофы начала XX века: общество оказалось временно возглавлено теми, кто предварительно его фактически обезглавил, — людьми, чуждыми стране, очень плохо знающими ее реальную жизнь.
Члены Временного правительства были во многом сколь уж неимоверно далеки от подлинных событий общественного быта; пышно рассуждая о нововведениях, они сходу заносили руку над самой законностью — и над самим вот правом человека на жизнь и личное имущество.
А между тем все те сколь несусветные последствия большевицкой революции вполне возможно было увидеть явно заранее то есть задолго до того, как она действительно “приключилась по душу” всей уж той ныне раз и навсегда былой страны.
Да только чего — это тут вообще же поделаешь весьма значительная часть элиты явно ведь нежилась в искусственном свете книжной доблести и совершенно так абстрактных знаний.
Они словно заново изобретали велосипед: пытались “с нуля” построить то, чего нигде и никогда доселе попросту еще не бывало.
А такое строительство почти неизбежно ведет не вперед, а назад — к архаике и дикости, только лишь и прикрытых некими новыми словами.
Коррупция при этом не исчезает: меняются ее масштабы и аппетиты тех, кто ныне безжалостно правит.
Безупречно чистая, а не самонадеянная и варварская свобода — плод разума, а не отчаянно разгулявшихся чувств.
Смерть прежнего зла до чего легко захлебнется в реке невинной крови.
Да у простых людей на единый миг и впрямь вспыхнет в глазах восторг — отблеск зари на лицах; но это упоение будет кратко.
За коротким периодом “бесшабашной свободы” приходит раздолье анархии, а затем — новый порядок, часто липовый: внешняя скованность при внутреннем разброде, подавление любых поползновений на свободомыслие, даже если оно заключалось в тех двух нечаянно оброненных кем-то словах.
Свобода слова и дела после уничтожения вековых оков — почти всегда на один только самый короткий срок.
Потом гайки вновь приваривают намертво, и мысль о личном волеизъявлении объявляют самой жуткой ересью.
И все же многие представители интеллигенции до сих самых пор не хотят сделать из всего этого вполне должных выводов: признать ошибки — значит отказаться от роли “правых по определению”.
Им только уж явно хочется, чтобы нечто “светлое” возникло само так собой, попросту автоматически, считай что сразу — и потому было бы оно тогда чище, выше, безупречно справедливее.
И вот у автора сколь давно уж имеется вполне обоснованное подозрение: даже и Льва Толстого явно унесло течением эпохи.
Ветер общественных настроений дул тогда в одну уж сторону самого так явного отрешения от всего того чересчур мрачного прошлого, и литература в то время стала зеркалом самого самодовольного чьего-то самосозерцания.
Но кривое зеркало литературы — вещь очень даже хитрая: оно часто дает схему вместо плоти, яркую вычурность вместо настоящих реалий жизни.
А когда крайне отвлеченную схему начинают всеми правдами и неправдами сходу навязывать всякой той откровенно грязной и неумытой действительности, темень и ложь лишь усиливаются.
Демагогическое зло весьма вот отчетливо же умеет прятать свое эгоистичное “я” под до чего еще наивным знаменем чистого добра.
Так и западники-недотепы, провозглашая свободу, вовсе не собирались отказываться от “палки-погонялки” для всего того столь откровенно забитого веками народа.
Разница между ними и славянофилами была зачастую никак не в инструменте, а в вывеске: ради “добра” или ради “порядка” — но все равно принуждением.
Этот раскол прошедший длинной кривой трещиной где-то точно посередине промеж всех представителей российской духовной элиты в конечном уж итоге привел к смерти государственности и к прорве анархии.
А все это потому, что было слишком тогда много криков «долой» все и буквально так сразу.
И это при том, что борьба с язвами общества должна была на самом деле осуществляться никак не в обнимку со всем тем до чего только безумным нигилизмом!
То есть никак не войной со всем же ныне существующим обустройством общества, а самой точечной и дерзновенной критикой конкретного зла: корыстолюбия в духовенстве, взяточничества чиновников, непосильного труда рабочих и прочего.
Гром и молнии следовало метать не в сам принцип государственности, а в то, что в нем действительно сколь давно же загнило.
И такие дискуссии — в прессе и в частных разговорах — могли бы вполне еще стать истинно краеугольным камнем для дальнейшего создания совершенно иной действительности.
Причем произойти это могло еще задолго до революции начисто отменив ее.
И тогда никак не пришло бы время всяких ядовитых химер полностью отравивших саму суть весьма вот простейших житейских реалий.
Люди стали играть роль козырей и швали в засаленной колоде большевистских карт в самой прямой связи с их происхождением и мерным горением сущем пламенем единственно верной идеи.
А все — это между тем началось именно с тех самых доблестных прожектеров мыслящих чисто абстрактными категориями.
Однако до чего многие из тех, кто испускали слепящий свет, часто не давали тепла: их добро было аморфно, оторвано от земли.
Им куда удобнее было строить воздушные замки, чем класть твердый фундамент во всем житейском болоте.
И легче так всего тогда было воинственно ругать “власть вообще”: в личных разговорах это никто в то время не запрещал.
Но от такой суровой и беспрестанной молвы явно слабела не только власть — слабел и сам чиновник: становился злее, подозрительнее, деспотичнее.
А если бы листовки говорили не об “окаянном царе”, а подробно перечисляли грехи местного руководства — с фактами, именами, механизмами — то их удар был бы куда точнее и плодотворнее.
Нет: при таком раскладе порядок в стране наводили бы никак не “лица страстно разбудившие от глубокого сна весь тот честной народ”, а те, кому это изначально и было положено — управленцы, земства, городские думы, ответственная часть элиты.
И уж случиться чему-либо подобному более чем непременно ведь должно было сколь еще на деле задолго до самого бесславного падения дома Романовых.
Не в том 1917-м — а за те сколь долгие десятилетия до того самого исключительно так страшного события вполне уж на деле следовало начинать: создавать фонды помощи, развертывать весьма разветвленную сеть всеобщего образования, налаживать систему страхования всех ведь работников заводов и фабрик.
Ну а также вполне ведь начать создавать все те самые уж должные условия для появления местного самоуправления, хоть сколько-то нормальной юридической защиты бедных — а не бесконечно бубнить про те самые “ржавые цепи самодержавия” и столь торжественно обещать то самое заранее некому неведомое всеобщее счастье, которое будто бы вполне возможно будет добыть одним тем еще мощным рывком.
Ну а доселе, что же вообще было того по-настоящему ужасного?
Не только ведь то самое вовсе вот беспрестанное унижение, боль и смерть.
И вот между тем кошмарнее любого ночного кошмара затем еще оказалось именно то совсем другое: на место “проклятого прошлого” пришла не долгожданная ясность и сияние высокого
