оптимистический канон единственно верной социалистической действительности.
37
Причем абстракция как форма совсем чересчур же расползшегося вширь и вкось, однако при всем том отнюдь так не всегда виртуозного творчества от всего этого и близко не пострадала.
Напротив — именно благодаря всему тому происходящему она лишь только выше вознеслась на свой напрочь лишенный всякой конкретной формы многогранный Парнас.
Хотя, в сущности, свое довольно скромное место под солнцем ей было от века вполне определенно же на деле отведено.
И ведь главным образом все — это произошло именно потому, что американские политические деятели из своих до чего холодно-прагматичных соображений столь решительно и безо всяких колебаний вполне ведь разом подставили абстракции в живописи сколь уж и грубое свое капиталистическое плечо.
А между тем абсолютно любое столь ведь беззастенчивое вовлечение искусства в политические игры неизбежно еще будет затем чревато его крайне так вполне беззастенчивым опошливанием и смешением с грязью.
То есть сатрап СССР весьма основательно извозил в зловонных идеологических нечистотах не только собственную культуру — но и чужую.
38
И, кстати, до самого основания замарать великих людей — чтобы они и впрямь с головы до ног увязли в тине пошлых интриг или вот захлебнулись в тюремной параше, — было как раз-таки той самой сладкой мечтой до предела переразвитого тоталитаризма.
И коли уж нельзя было извести массовое искусство — ибо без него вся система советской киноиндустрии слишком быстро бы захирела, — то куда вот попроще оказалось вовсе так не давать ему увидеть свет, попросту никак не выпуская на широкий экран.
По-настоящему талантливые фильмы без долгих прений клали «на полку» — по этому тогдашнему универсальному и сугубо так цензурному принципу.
И все это безмерно тягостное вмешательство серой власти СССР в великое по духу творчество проистекало из одного только вполне прозрачного устремления: не допустить ни малейшего неподконтрольного отображения суровых реалий железного века.
Нет — всякое их проявление в большом искусстве должно было следовать одной-единственной, безупречно удобной начальствующему взору схеме — приглаженной, выхолощенной наглядности, существующей лишь в сознательно извращенных формах искусно распропагандированного, вычурного бытия.
39
Пейзаж сегодня, слава Тебе, Господи, действительно во многом переменился.
Однако ту самую, зияющую острой болью реальность и ныне лишь еще усерднее залепляют ведьминым отваром сладковатой пошлости — ибо ничего более «чудодейственного» в природе вещей, увы, не существует.
Ведь на деле бывает вполне достаточно всего лишь перевести хорошую книгу в дурном ключе — и она неизбежно начнет служить совсем иным целям, нежели тем, ради которых та была еще изначально задумана ее автором.
Прекрасный замысел довольно легко опошлить и затемнить грязным, слащаво-вульгарным перевоплощением на другом языке.
К тому же массовое искусство нередко намеренно низводят до трафаретно-праздничного уровня.
И делается это прежде всего ради того одного, а именно чтобы добиться искусственно облегченного восприятия реалий и без того никак нелегкой жизни.
Ее сегодня сколь беспрестанно стараются подсластить, тщательно приукрасить, обернуть во всякую легко удобоваримую мишуру.
И при этом забывают главное: подлинно народная песня почти всегда печальна — а вовсе не восторженно-слащава.
40
Причем почти весь духовный прогресс в этом вопросе шаг за шагом более чем неизменно следует за тем самым весьма безотказным и беспросветно низкопробным техническим развитием.
И вот чего только пишет обо всем этом Иван Ефремов в романе «Лезвие бритвы»:
«Создать, проявить, собрать красоту человека такую, чтоб она была реальной, живой, — это большой подвиг, тяжело. Проще дать общую форму, в ней подчеркнуть, выпятить какие-то отдельные черты, отражающие тему — ну, гнев, порыв, усилие.
Скульпторы идут на намеренное искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту.
А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства. Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости».
И ведь нет ни малейшего признака хоть какой-либо подлинной устарелости в том самом сколь безупречно главном же сегодняшнем устремлении духовно «развитых» людей России и ближнего зарубежья — взять бы да весьма деятельно переложить все тяжкие общественные заботы на совершенно чужие, покатые плечи.
А между тем — это и есть то ведь самое грубое ремесленничество, но уже в сфере более чем последовательно переосмысления общественного бытия: умение упростить, обобщить, снять с себя ответственность и заменить живое усилие готовой схемой.
И именно как раз оно сегодня и пришло на смену сомнению — потому что сомнение ныне теперь оно вовсе так никак никому не к лицу.
41
И вот — в этом будто бы исключительно новом обличье — вновь возрождается то самое до чего древнее язычество, поскольку новая «кровохаркающе-нигилистическая мысль» неизменно формирует в человеке главное, чего в нем давно уже не было, — истую веру во всесильных идолов.
Только теперь они оказываются кем-то совсем не наспех созданными из реально живой плоти, а вовсе не из дерева.
А здесь и следует трезво и жестко отметить: именно те, кому пламенно достались бразды правления, и принялись при помощи чужих рук и талантов отчаянно воздвигать самые наглядные образы идеалистического толка — исключительно затем, чтобы во всей полноте проявилась «благодатная сущность» их краснознаменного царствования.
А потому-то и стала столь стремительно востребована от искусства вся эта вящая монументальность — как верная дань обожествленным во плоти людям-идолам.
И служит она сразу вот трем богам.
Во-первых, она настойчиво подчеркивает мнимую многовековую незыблемость власти, будто бы пришедшей навсегда.
Во-вторых, именно монументальность призвана подтверждать ее жизнеспособность и якобы великую мощь.
И, в-третьих, она же внушает подданным нового императорского — пусть и формально пролетарского — трона благоговейный трепет и самое неуемное восхищение.
42
И, в сущности, ничего уж безупречно нового с тех самых древних времен так ведь и не возникло — лишь привилегированная каста в ту довольно-таки далекую эпоху была сравнительно мала и, пожалуй, еще не столь всепоглощающе агрессивна в смысле вожделения всех тех мыслимых и вовсе немыслимых благ.
А едва ли не единственным — и далеко не самым худшим — «новшеством» революционных реалий стало лишь то, что общее количество нахлебников и паразитов на теле народа ныне возросло в сущие же разы.
И главное — произошло это именно ведь потому, что так и раздувшийся до самых непомерных размеров бюрократический аппарат и есть самая наглядная, наиболее устойчивая часть повседневного быта всякого царства светлых и радостных обещаний.
Причем речь здесь идет вовсе не только о государстве тех еще «освобожденных пролетариев», якобы точно вот навсегда разорвавших путы прежнего рабства.
Нет — сама по себе гигантская бюрократическая машина была и остается сколь неотъемлемым свойством любой империи, расползающейся по швам и изъеденной коррупцией от края до края.
А нечто подобное всегда предвещает ее самый скорый и весьма прискорбный конец — а вовсе не начало некоего нового, никем прежде не испытанного высокоидейного существования в далее вовсе так мнимо бесконфликтном мире.
43
Причем почти для всякой империи ее мелкие обыватели — не более чем пешки на шахматной доске поистине уж вовсе необъятной общественной жизни.
Новоиспеченный диктаторский режим в своем нынешнем обличье разве что лишь многократно укрупняет эти черты, но вовсе не создает ничего принципиально нового — ничего такого, чего человечество уже не видело прежде.
Он точно так же плодит армии осатанело амбициозных бездельников, не производящих ничего, кроме сущей пустой болтовни, — причем в самом прямом и до крайности безыдейном смысле.
И потому совершенно так вовсе напрасно взывал Антон Павлович Чехов к тому, чтобы все разом и дружно взялись за «славный физический труд».
От всех подобных горестно-слащавых воззваний остались лишь пустозвонно благие намерения — а этого, разумеется, оказалось катастрофически мало.
Для злосчастных же уроженцев сталинской эпохи все эти яркие всполохи революционных молний завершились куда прозаичнее: одной сплошной колонией строгого режима, растянувшейся вширь на немыслимо необъятную территорию всей той до чего же злосчастной шестой части суши.
44
И тот диктаторский режим, что до самого исподнего своего нутра был фактически насквозь пронизан ложью и при этом во всеуслышание объявлял себя «всенародным».
И ведь сколь еще весьма уютно он устроился под знаменем кроваво-красного вероучения.
И главное с каким же видимым удовольствием он так и принялся штамповать бездушных управителей серой человеческой массы — туповатых, словоохотливых дармоедов.
Причем производил он их самым вот для себя наиболее естественным способом, безо всяких «отклонений»: строго по теоретическим лекалам, завещанным великим демагогом Карлом Марксом.
И это именно той огромной стране и было суждено оказаться в тенетах розовощеко стремительного и крайне циничного начала, столь еще вольготно опутавшего собой всякое так вообще общественно полезное разумение.
Та власть, насквозь уж пропитанная зловонным словоблудием, так и насаждала повсюду один лишь страх, беспринципность и полное бесчестье.
Фундамент всего этого был заложен заранее — в виде до чего многоцветного книжного кликушества, вполне еще призванного стать самой надежной опорой для торжества громогласно разрушительной теории над самою правдой всякой общественной жизни.
Ее восторженное принятие «на ура» родилось из воображения, до чего щедро растравленного светлыми идеями.
Именно это нелепое следование в небо, на которое столь безапелляционно указывал чей-то перст, и вызвало буйство эмоций у части интеллектуалов, чрезмерно вознесенных собственным искрящимся духом.
И это как раз эти люди явно вознамерились до чего еще воинственно перекроить весь этот мир — разом, без крови, пота и слез, — во имя самого ведь всего того будто бы сколь многозначительно же наилучшего.
45
И главное — этим сколь еще бравым фантазерам, явно никак не в меру перечитавшим всяческих благих философских измышлений, и впрямь показалось, будто здесь и сейчас все само собой становится на редкость так окончательно ясным.
Будто бы будет вполне предостаточно разом стряхнуть с плеч тяжелые вериги беспросветно темного прошлого — и тогда желанное будущее само собою придет, без труда и каких-либо должных усилий.
Да вот, однако, во вполне доподлинном мире житейских реалий ничего подобного не существует — и существовать не может.
По всей своей сути вся эта система рассуждений была не чем иным, как прямым порождением праздного, умиленного безделья — состояния, полностью оторванного от сколько-нибудь серьезного
