О книгоедстве

вполне может оказаться, что весь этот мир до чего еще внезапно предстанет уж в виде дьявольского кошмара — и во сне, и наяву.

432
И надо бы тут как есть уж сразу заметить: все эти прекрасные архитектурные ансамбли советской эпохи вполне могли бы совсем в одночасье обратиться в прах, перейди та никак небезызвестная холодная война в ее и поныне вполне ведь мыслимую и немыслимую, поистине адски горячую стадию.
А нечто подобное действительно могло разом еще случиться в результате самого беспрецедентного в истории человечества ядерного столкновения между СССР и США в том самом роковом октябре 1962 года.

И то была бы еще одна дьявольская революция — но уже в том поистине общемировом и окончательно так гибельном масштабе.
А между тем не будь на челе России этакого страшного проклятия в виде красноокого беса большевизма, и русский человек, вполне может быть, еще явно направил бы все свои силы совсем в другую сторону — не в самоистребительное противостояние, а в подлинное великое созидание.
И именно тогда, он и впрямь-то возможно вот ныне ступил ногою первооткрывателя на пока еще вовсе так девственную поверхность Марса.
Потому что та другая страна могла ведь добиться безупречно реальных, а не призрачных успехов, если бы ее не разрывали изнутри свои собственные идеологические войны.
Но вместо этого почти вся энергия ушла на бессмысленное внутреннее и внешнее противоборство, которое слишком так легко могло перерасти в тот самый окончательный кризис всей же жизни на этой пока еще весьма благодатной земле.

433
И, кстати, надо бы тут сразу и безо всякого прекраснодушия весьма вот вальяжно заметить: на русской почве и впрямь в конце концов вполне могли бы расцвести цветы той самой доподлинной и экономически плодотворной демократии.
И во имя должного осуществления данных весьма насущных свершений вовсе уж не обязательно было бы использовать в качестве фундамента ту до чего безумную сверхидею всеобщего равенства и братства, что и вправду совсем так беззастенчиво требовала  предварительного уничтожения всех до последнего “негодяев” и “лжецов”.

Тем более что сколь весьма немалого и впрямь на деле можно было добиться и без тотального насилия и самого так бездумного пролития рек совершенно невинной человеческой крови.
И именно в таком духе все вот и могло далее развиваться, хотя бы потому, что одной из наиважнейших причин отмены крепостного права стали в том числе и те до чего бесконечные и все более опасные крестьянские бунты.
Стало быть, до чего еще многое было возможно изменить и тем самым вполне ведь практическим, более цивилизованным путем — постепенно меняя окружающую действительность посредством непрекращающегося общественного давления, протестов и многотысячных выступлений.
Власти очень редко замечают каких-либо отдельных людей.
Но она точно никак так не может столь же легко не замечать широкие массы народа заполонившие городские улицы.
А потому и возникает тот самый простой вопрос: была ли вообще хоть какая-то вообще вполне так подлинная народная необходимость во всей той кровавой бойне, что засосала страну в пучину беззакония и в торжество одного лишь грубого физического насилия?
Да ведь вместе с тем это уж было еще и самым прямым издевательством над здравым смыслом, над человеческой учтивостью и вообще над всем тем, что только делает общественную жизнь хоть сколько-то не безликой и вполне прочувствованно до конца человеческой.

434
Что же касается индивидуального террора, то никакой действительно стоящей общественной пользы он принести с собой совершенно не мог.
Зато он вполне недвусмысленно узаконивал те самые методы, которые затем и принес с собою новый “пролетарско-царский” режим.

А впрочем и само его уж до чего еще вполне крамольное возникновение во многом оказалось, считай так заранее подготовлено именно тем искусственно привитым на русской почве европейским либерализмом, который слишком ведь легко отрывался от всякой живой исторической и государственной традиции.
А именно потому он так часто приходился не ко двору — в стране, где государство и общество слишком долго жили совсем по иным, не общеевропейским правилам.
В общеевропейском понимании человек и закон действительно во многом связываются между собой книгой, мыслью, правовой культурой.
Но это совсем не так в случае России, где нет весьма строгой привязки всей общественной жизни к весьма строгой букве закона.
А если это так, то и писанное в кабинетной тиши в ее широких просторах вообще вот совсем так явно попросту уж нисколько не применимо.   
Ну а следовательно и близко никак не стоит слишком-то умиляться прекрасным и благим идеям всеобъемлющего гуманизма.
Сами по себе они никак не могут стать верной панацеей от многовековых общественных недугов.
Более того, будучи слишком вот назойливо навязаны тому самому изначально же грубому и внутренне неподготовленному общественному организму, они слишком-то легко затем создают предпосылки не к нравственному возвышению, а ко всей той только последующей деградации моральных и этических ценностей.
Да и вообще все те страшные гримасы судьбы — как в жизни отдельного человека, так и в судьбе целого государства никак невозможно будет до самого конца распознать посредством одной только художественной литературы.
Ее произведениям еще изначально была предназначена совсем так вовсе иная куда только более прозаичная судьба.

435
Книга она точно ведь никак не сможет во всем до конца весьма уж более чем ответственно послужить сколь так надежным постулатом морали в действиях человека в его обыденном, а потому и впрямь-то совсем исключительно обывательском существовании.
Она может оказаться одним лишь явным подспорьем, но совсем не учителем, раз тем кем-либо до чего прекрасным слогом написанным строкам, была и впрямь еще заранее предначертана та фактически бессмертная судьба, но при этом никак не могло быть им свойственно, создавать вокруг себя совершенно иную, куда поболее величественную вездесуще уж ярко саму так собой просветленную действительность…

Да и вообще, книги они писались никак не затем, дабы кому-то некогда и впрямь еще довелось весьма вот наглядно уж получить до чего только определенные и более чем исчерпывающие ответы на все те столь беспрестанно тревожащие многих этические вопросы самого вот каждодневного бытия.
Причем так это в том числе и из-за великой множественности вариаций одних и тех возможных событий.
Автор, попросту никак не сможет на своем личном опыте вполне полноценно же буквально-то все в этом мире до самого конца разом изведать. То есть никак не получится у него затем ведь подать именно на блюдечке самую верную оценку всякой той или иной до чего еще весьма разной специфики каждой уж конкретной зачастую от всего того остального исключительно обособленной и чисто по-обывательски житейской ситуации.
Кроме того, жизни неизменно свойственно весьма уж до чего еще существенно видоизменяться, и то, что ранее попросту не существовало, сегодня вполне однозначно становится самой обыденной частью поистине повседневно ныне существующего общественного быта.

436
В сущности, хорошими книгами человек и вправду вполне может воспользоваться — но лишь как самой общей теорией морали.
Все вот то конкретное ему приходится вбирать уже из самой действительно существующей жизни.
Потому что чисто житейская сущность человеческого существования куда только многообразнее и сложнее, чем это вообще можно отразить в литературном произведении.
И вот он всему тому самый наглядный пример.
Человек, находясь в лагере для военнопленных, предал свою родину и пошел на службу к немцам.
Казалось бы, перед нами самый последний негодяй и предатель собственного народа.
Но и тут все может быть не так уж и просто.
Представим себе русского крестьянина, у которого “свои” уничтожили всех родных и близких.
И вот в лагере он встречает комиссара, который когда-то, изрыгая черную брань и действуя со всей революционно беспощадной нагловатостью, раскулачивал его родную семью.
Ясное дело в таком человеке вполне могла вскипеть вся его кровь.
И если бы он не выдал этого комиссара немцам, то, быть может, явно еще счел бы это изменой памяти своих близких, за чью мученическую и безвинную гибель он так и не сумел самую верную рукой отомстить.
Ну а, выдав комиссара, он уже не мог оставаться просто бесправным пленным.
Отныне он оказывался между двух смертей — и под вражеской властью, и перед лицом своих бывших товарищей.

437
Автор вычитал эту историю в книге подполковника Советской армии, освобожденного лишь в 1958 году; книга, кстати, вышла в Тель-Авиве.

И вот это как раз в подобном уж случае судить человека по той заранее готовой и слишком так простой моральной формуле уже никак вот вовсе нельзя.
Это вот за какое-либо мелкое зло, а порою и за зло довольно большое, когда все вот живы здоровы и вполне остается же возможность преспокойно жить дальше, мстить, быть может, явно не обязательно.
Но когда человек остался круглым сиротой, а виновник его бед действовал вполне сознательно и хладнокровно, — тогда все это выглядит уже совсем вот нагляднее и куда так страшнее.

438
Во всех остальных случаях следовало бы прежде всего все до чего только хорошенько обдумать, а вовсе не следовать за драматическими героями книг — и уж тем более за тем самым сколь еще чрезмерно ревнивым шекспировским Отелло.

Поэтому, говоря об неких общих вещах, а не о каком-то одном частном и предельном случае, необходимо, пусть и скрепя сердце, разом признать: жизнь знает множество как смягчающих, так и весьма серьезно отягчающих вину обстоятельств.
И книги, при всем их величии, вовсе не способны до конца распутать все хитросплетения этой нашей новой, сложной и урбанистической жизни.

439
Да, в стоящих книгах нередко можно обнаружить глубоко посеянные в почву реальности семена вполне естественного житейского здравого смысла.
Но чаще всего они существуют там лишь в виде самых общих разъяснений неких вполне наличествующих явлений, а вовсе не как их самый же весьма глубокий и конкретный прагматический анализ.
И вот ведь он самый наглядный тому пример из рассказа Чехова «Дома»:
«Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним».

Здесь, в сущности, ясно указано только лишь следствие.
Причина же остается никак неразъясненной.
А между тем ответ, по-видимому, состоит уж собственно в том, что общество все еще слишком похоже на стадо: оно почти так инстинктивно боится всякой неожиданной перемены, подозревая в ней явную угрозу своей грядущей погибели.

440
Безусловно, в самых разных книгах отражаются едва ли не все проявления человеческой природы, и потому талант писателя есть не только благо, но и явная опасность — особенно в тех случаях, когда он начинает служить плоским мыслям об авральном и глобальном переустройстве всего того ныне существующего бытия.
И самым так прямым образом это касается не одних только писателей, но и всех прочих деятелей искусства.

Если же вполне всерьез заговорить о главной задаче, которую сама