О книгоедстве

великая битва враждебных идеологий, самым страшным образом столкнувшая лбами два великих народа.
Причем то уж само собой разумеется, они ведь могли бы схлестнуться и без того — в суровой и непримиримой войне, как это вовсе не раз доселе бывало в истории.

Но вот он вопрос приняла ли бы такая война те чудовищные, обесчеловечивающие и изуверские черты, которые явно лишали ее участников самого сердца?
И прежде всего это на деле явно касается именно тех еще “культурных” немцев.
Потому как все те страшные и подчас неописуемые злодейства, которые может вот и творили советские солдаты, все же были по своему историческому происхождению вторичны и не столь изначально так совсем беспричинны.
Причем некогда ранее все это было вот точно несколько так явно же иначе.
А чисто потому и столь важен самый конкретный пример из книги человека, знавшего войну точно ведь не понаслышке и до чего вдоволь нанюхавшегося пороху.
Майн Рид жил еще в то время, когда это выражение вполне сохраняло свой самый прямой смысл.
Майн Рид, «Королева озер»:
«Друзья Морено тоже оказались военными, все были нашими пленниками под честное слово!
По всей вероятности, несколько недель назад мы встречались на поле битвы и делали все возможное, чтобы убить друг друга.
Теперь же мы сидели за одним столом и опять делали все возможное – но не для того, чтобы отнять друг у друга жизнь, а чтобы сделать ее как можно более приятной».

393
Несущие верную смерть лишь на поле боя, солдаты вражеских армий вовсе так не обязаны были сохранять на всю жизнь лютую ненависть к своим противникам.
Вчерашний враг уже на следующий день после установления мира вполне мог оказаться коли не другом, то по крайней мере человеком, с которым будет возможно вполне так нормальное человеческое сосуществование.
И государства-противники на поле брани, как правило, все же стремились хоть как-то затем уладить дело мирным и дипломатическим путем.

Разумеется, что говорить о прочном мире было уж вовсе вот невозможно прежде, чем великой кровью не оказывались вполне до конца оплачены все те доселе стоявшие на повестке дня суровые вопросы о государственной принадлежности тех или иных земель.
И именно поэтому и можно будет сказать: кровопролитная война между Германией и Россией в середине XX века, вероятно, произошла бы и без всех этих чудовищно искажавших действительность философских “измов”.
Но все-таки это была бы уже совершенно иная война — ни в чем не похожая на ту, что произошла в самой ведь вполне реальной действительности.
И до чего еще наглядным примером тут может послужить хотя бы вот та Первая мировая война.
Во Франции после Второй мировой отношение к женщинам, жившим с немецкими оккупантами, стало совсем так иным, чем это было после предыдущей войны.
И главная причина состояла тут в том, что под властью Гитлера немцы столь повсеместно отличились изуверской жестокостью, что сами при этом оказались морально отторгнуты прочими европейскими народами.

394
Однако вот ныне самая доподлинная правда о чудовищных злодеяниях нацистов не просто же поблекла в памяти народов Западной Европы — она во многом оказалась вытеснена чем-то другим, а именно куда поболее удобным и односторонним образом советского солдата как жуткого и грязного насильника.
А между тем именно он и был тем самым доблестным освободителем всей той опрятной, чопорной старушки Европы.

При несколько другом исходе ее народам явно так пришлось бы жить под тяжелым тевтонским сапогом, душащим всякое национальное самосознание.
Но сегодня это будто бы уже никак не главное.
Если советские солдаты в очередь насиловали немок, значит именно они и объявляются главными зверями ВОВ.
А между тем разве немецкий солдат за три года оккупации на территории СССР не оставил после себя до чего ведь поболее значимого и неисчислимого следа насилия, унижения и растления?
Однако в сегодняшнем западном восприятии именно советская армия, за те самые несколько последних месяцев пути до Берлина, как раз и оказалась навеки ославлена на весь этот мир куда ведь явно до чего вот только всецело сильнее.
И железный занавес скрывавший преступления нацистов на советской земле всему этому явно совсем нисколько не помешал.

395
Чья-то «святая правда» тем и страшна, когда ее задвигают в весьма твердые рамки и она от этого становится весьма злонамеренно и подло крайне односторонней.
Немцы проявили себя в сексуальном насилии куда только чудовищнее, чем принято сегодня помнить в расхожих разговорах о войне, и начали они это еще с самых первых ее этапов.

Причем речь шла не о разовых срывах, а о многолетнем и систематическом озверении, за которое они навсегда покрыли себя позором перед людьми и перед Богом.
Еще страшнее в этом отношении выглядели японцы в Китае.
Они смотрели на китайцев считай как на существ самого низшего порядка, массово насиловали женщин, превращали их в сексуальных рабынь и тем самым доводили расчеловечивание до самой крайней же ее степени.
Да и немцы в целом слишком часто действовали с тем же чувством расового превосходства.
Их зверства не сводились к отдельным акциям эсэсовцев: в измывательствах над мирным населением были замешаны и самые обычные солдаты рейха, а в особенности на Восточном фронте.
И та самая мировая общественность знала обо всем этом далеко не все.
СССР вплоть до позднейших времен не был страной открытой гласности, и потому огромная часть той грязной правды долгое время оставалась либо скрытой, либо несколько недоговоренной.
При этом, конечно, не всякая близость в условиях войны обязательно так была именно насилием.
И в России, и в Германии существовали и добровольные связи.
Но именно это и нельзя смешивать с чем-то совсем другим.
Потому что наличие добровольных отношений вовсе не отменяет самого того факта, что бесчисленное множество женщин, в том числе совсем юных, подвергались грубому принуждению — и никто не спрашивал ни их воли, ни их возраста.
Большая часть этой правды долгое время оставалась либо скрытой, либо недоговорённой.
При этом, конечно, не всякая близость в условиях войны была насилием.
И в России, и в Германии существовали и добровольные связи.
Но именно это и нельзя смешивать с другим.
Потому что наличие добровольных отношений вовсе не отменяет того факта, что бесчисленное множество женщин, в том числе совсем юных, подвергались грубому принуждению — и никто не спрашивал ни их воли, ни их возраста.

396
Причем самой уж наиболее главной исторической подоплекой всего того, что дикие зверства были разом так возвеличены почти до высот героизма, стало именно то, что солдаты враждебных армий сражались под знаменами вождей, выстроивших свои жизненные принципы на книгах, где сама суть добра была искажена до самой так полной неузнаваемости.
И все это подавалось именно как свет высшей истины — будто вот иначе оно и быть не могло.

Мысль, однажды запечатленная на бумаге, вполне может оказаться столь же разрушительной, как и атомная бомба, некогда взорвавшаяся над Хиросимой.
И та тихая цепная реакция, между прочим, продолжается и впрямь-таки до сих самых пор.
Мир прекрасных грез, ставший в чьих-то подслеповатых глазах самой уж действительностью, вполне оказался спасительной ширмой, за которой и впрямь можно было, ничего и никого более не опасаясь, творить самые темные и гнусные дела.

397
Человек большой души, чересчур уж запертый в своем прекрасном мире книг, слишком так часто вовсе вот не станет интересоваться теми до чего мелкими отклонениями от “единственно верной правды”, которую кирпичик за кирпичиком выстраивала для его персонального сознания официальная, кривобокая пропаганда.
И та самая до чего невзрачно обыденная реальность, которую подобного рода возвышенный человек сколько вот угодно мог наблюдать в своей чисто повседневной жизни, легко же казалась ему лишь разве что только самым вот случайным отступлением от всякой общепринятой нормы.
Потому как у него всегда под рукой была та самая весьма ведь радужная и небесно чистая картина, будто бы вполне же очерчивавшая всю ситуацию в целом.

А то, что эта картина на самом так деле состоит из множества весьма невзрачных деталей, видимых даже невооруженному глазу, попросту никак не укладывалось в его развитом культурном сознании.
А между тем все эти декорации, созданные как идеологические подпорки для поддержания великих иллюзий, всегда вот были не более чем частью огромной мизансцены под открытым небом.
И весь этот спектакль был, в сущности, одним лишь разве что оправданием смены власти, а вовсе не воплощением светлой истины.
Но для некоторых сама уж мысль о чем-то подобном была почти так вовсе вот невозможна.
А все это потому, что в их до чего грандиозной вселенной небесно чистых книг подобной мерзости попросту вот и не могло существовать по самой же природе вещей.

398
Однако до чего ясно и отчетливо увидеть то, что происходит вокруг, можно лишь глазами, никак не запыленными бесконечным и бесподобным миром авторской фантазии, при помощи которой писатели столь ведь часто стремились показать людям, каким, по их представлениям, и впрямь еще должен был бы стать весь этот наш разноликий мир.

Однако при всем том главная задача книги была и остается явно так исключительно иной.
И состоит она именно в том, чтобы хоть немного так приподнять обыденного человека над его тупой и скотской повседневностью, открыв ему, как великую тайну, что явно так можно ведь жить и вполне разумнее, и иначе.

399
Но при всем том никак нельзя было до чего еще совсем так неблагоразумно превращать эти благородные намерения в ту совершенно законченную и вовсе  неопровержимую систему взглядов на всю же современную нам эпоху.
И уж тем более не следовало считать написанное в книгах чем-то аксиоматически подтвержденным самой так широкой практикой общественного бытия.

Мысленно пересев на слишком уж резвого коня духовного прогресса, нетрудно было идеалистически вообразить, будто и впрямь можно будет до чего стремительно обогнать все свое давно застарелое время.
Сделать это в воображении будет вот легче всего.
Да только стоит такому коню даже на единый миг остаться без кучера — и он очень так легко повернет вспять.
Потому что именно туда и потянет народ все обжитое, привычное и когда-то уже давно раз и навсегда нами пройденное.

400
Да и само по себе обезличенно-схоластическое развитие философской и научной мысли в новейшее время во многом сколь явно предопределило тот самый до чего еще извилистый путь лишь разве что внешнего облагораживания общественной жизни.
Да и вообще люди, живущие в светлом мире красочных иллюзий, неизменно стараются мерить весь остальной мир чисто своей крайне прекраснодушной меркой.

А эта мерка, словно ложе Прокруста, слишком уж часто отсекала все то, что казалось им вовсе ведь неприемлемым, непонятным и чуждым.
А между тем даже вот люди, вполне искренне желающие света и радости для всего грядущего человечества, слишком уж легко доходят до мысли об истреблении зла, тогда как прибегать к подобному можно лишь в случае наиболее крайней, трагической необходимости.
Но вся та