отнюдь при всем том не слепого народа…
А впрочем, и вообще всякий тот или иной простой человек всеми теми сугубо беззастенчивыми в средствах правителями уж как есть, разом попирался буквально всегда.
А все-таки и близко не было во всей той ныне древней и дряхлой истории ни единого случая, когда бы справедливость, в конце концов, не восторжествовала в той или иной степени, хотя рядом и не могло тогда оказаться прекраснодушных идеалистов с ярким пламенем в зорких очах.
И именно этакие люди с самым полнейшим безразличием более чем неизменно относятся ко всем, тем порою невероятно безмерным общечеловеческим страданиям.
Но все это только поскольку, что некие прекрасные строчки став вполне полноценной внутренней сутью всякого человека, и впрямь-таки сходу отучают его видеть частности, а между тем это из них, и соткано все полотнище нашей неприметно серой и сколь вполне повседневной, а никак и близко не книжной реальности.
374
Причем даже и этакий всем своим сердцем и умом великий человек, каковым был сколь достопочтимый Иван Ефремов, тоже между тем безнадежно же подчас подпадал под общий гипноз самоубеждений о святости общего, а вовсе-то не самого конкретного для каждого из нас наиболее естественного, да и исключительно единоличного пути.
И вот чего он явно никак неправо пишет в его «Часе Быка».
«Слезы беспомощности и безнадежности болью отозвались в душе Чеди. Она не умела бороться с жалостью, этим новым, все сильнее овладевавшим ею чувством. Надо попросить Эвизу помочь женщине каким-нибудь могущественным лекарством. В море страдания на Тормансе страдания женщины были лишь каплей. Помогать капле безразлично и бесполезно для моря. Так учили Чеди на Земле, требуя всегда определять причины бедствий и действовать, уничтожая их корни».
А между тем их уж явно ведь не изничтожишь, коли всегдашне сколь старательно избегать якшаться со всякими теми мелкими частностями.
Нет, их-то как раз при подобном глобальном подходе лишь наоборот значительнее преумножишь, нежели чем, это было некогда ранее.
Да и имея дело с той чисто человеческой, а никак неприродной стихией все те корни можно было из сырой землицы сколь еще сурово же разом повытащить, причем, как правило, никак не те, что были наиболее так жутко зловредными.
375
И это именно книги и стали некими теми чисто вот новоявленными алтарями той самой на редкость одиозно патетической веры в их-то вполне великомогущественного создателя человека.
Ну, а при подобном раскладе из них и стали, затем черпаться, ни одни довольно зримые духовные ценности, как тому и положено было быть от века, но и столь безосновательные требования ко всей нас, так или иначе, повседневно окружающей действительности…
А она еще от века мелка, поверхностна и бездуховна, но это ее вполне естественный удел и вовсе незачем от нее требовать хоть чего-либо вообще другого.
Ну а художественные произведения видоизменяют формы всей нам привычной обыденности, придавая им иные черты, но это лишь вопрос взгляда на вещи, а не того, что сами по себе они чего-то там таят и надо только лишь пытливо взглянуть на них внимательным взором…
Книги надо раскрывать не для того, чтобы открывать действительность заново, а чтобы научиться видеть ее под неким чужим углом зрения.
И не надо думать, что тот человек, написавший достойную прочтения книгу некий небожитель, поскольку он хотя и возвышается над другими духом плотью, однако вот тот же самый обычный человек с развитым сознанием и талантом, но ничего божественного в нем вовсе нет.
А как раз потому и все те писатели, коли уж и возвышались над всем их окружающим, то по большей части в одних лишь разве что более чем невообразимо наилучших своих благих помыслах, нежно и ласково отображенных ими на белоснежно чистой бумаге.
И они там только лишь и проливали свет во всю глубину общественной темени, но сами они этим светом нисколько так вовсе-то никогда не являлись.
И быт их заедал никак не меньше чем всех остальных прочих, явственно оставляя глубокие шрамы на их телах и душах.
И люди никак не могут считать книги божественными огнем им надо быть в этом вопросе значительно скромнее.
Ну а потому и книги это лишь факел для души в потемках, но отнюдь не свет истины в самой простой и несусветно обыденной суете.
376
Да вот уж для некоторых, они явно во всем разом так оказались некоей путеводной звездой к счастью и процветанию, а также и самым наглядным образцом всеобъемлюще светлой духовности.
А между тем именно, за счет этих праздных мечтаний черная масть, иступлено виляя, словно путана задом всякими сдобными идеалами разом так и смогла до чего еще запросто стать наиболее главным козырем, в самом том еще преддверии новой технологической эры.
И, разумеется, что нечто подобное никак нельзя было сказать о странах, где культура и просвещение вполне органично совмещались с полноценно трезвым взглядом, на то самое простое и на редкость же обыденно житейское существование.
Нет подобного рода вещи вполне будет возможно смело произнести вслух, и никак при всем том не сморозить отвратительно несуразную чушь, разве что, совсем же невесело говоря о светлой державе, что сколь безвременно находится в ничуть никак не проржавевших цепях навеки-то вечные прежнего средневековья.
377
И это именно там из искры недовольства и раздули пожар, что и был, собственно, призван более чем полновесно видоизменить само лицо всего того и поныне по той же старинке сколь неспешно и буднично существующего мира, что по всей своей житейской сути на редкость умственно пассивен и полностью аполитичен.
Но есть те, кто явно никак не могут жить в мире и спокойствии с самими собой покуда есть страшная межа, отделяющая бедных от богатых, а им вот хочется всюду провести знак равенства.
Причем, именно тогда, когда все эти их «благие устремления» до чего наглядно приобретают как есть гигантский и общечеловеческий характер, сходу уж возникают Садом и Гоморра на месте всего того прежнего полностью раз и навсегда устоявшегося, чисто по-житейски вполне так праведного существования.
И, та созданная как раз по данному славному случаю новая власть никак не сотворит наилучшую жизнь, а только лишь совершит дерзкий откат в крайне далекое прошлое и тупое шаманство отныне вот всецело займет место, которое ранее было занимаемо религией никак уж не предусматривающей среди своих ритуалов всяческие обильные человеческие жертвоприношения.
Причем сам уж по себе факт, того, что те самые первые революционеры были до чего еще отчаянно искренни в своих героических заблуждениях, абсолютно ничего и близко так тут не меняет.
Нет, даже и это ни в какое вполне стоящее того достоинство им, собственно, и близко никак так совсем не запишешь.
Эти люди были всеобъемлюще морально слепы и пропитаны насквозь лживой и варварской идеологией.
Они были лишь ей и подчинены, а потому буквально любые хоть сколько-то разумные действия во имя более-менее достойного наведения вполне ведь полностью нормального порядка попросту уж разом вытеснялись целым сонмом лозунгов и воинственно восторженных сладкоречивых причитаний…
378
И все это на редкость степенно и довольно-то основательно же брало все свои наиболее изначальные интеллектуальные истоки, как раз-таки из того самого кроваво красного и совсем ведь бесчестного большевистского воображения.
И это как раз подобного рода блеклыми миражами обо всей той сколь необычайно наилучшей жизни и задвигалось в самую дальнюю даль праздных и отвратительно демагогических разглагольствований все то, что и впрямь некогда могло затем поистине стать именно той чисто вот исключительно обыкновенной житейской обыденностью всех же новых времен и стран.
Да только могло ли это все само собой разом возникнуть из той чрезвычайно простой библиотечной пыли?
Жизнь она ведь соткана из нитей реальности, а не из неких чисто абстрактных, пусть даже и более чем взвешенных предпосылок.
Лучшему обустройству общества и вправду должно когда-нибудь быть и точка!
Однако случится нечто подобное разве что в те далекие времена, которые никак небезгрешно и вправду со временем некогда так наступят сами собой, причем совершенно без того, чтобы кто-либо всею своей пролетарской стопой на редкость дерзко и безжалостно сходу бы наступил на горло всему минувшему и ранее сколь безответственно некогда бывшему.
И никто нынче и близко не сможет разом ведь достойно же сотворить некое, то сколь еще восхитительно наилучшее житие-бытие.
Раз в муках и корчах самого незамедлительного, идейно верного зарождения всей той вездесуще праведной социальной справедливости явно ведь сходу затем и зачахнет все, то искренне доброе и светлое, что, пусть и малой лучиной, но на редкость достойно некогда ранее вполне освящало всем темным массам их совсем не длинный жизненный путь.
И уж те сколь невообразимо лютые демоны революции так и изрекали чугунные речи, и в них как-никак совсем вот неизменно имелась истинно своя до чего еще беспардонно гулкая, чугунная правда.
И главное, во всех их демаршах отчаянно чеканя свой шаг, действительно же звучало самое доподлинное житейское счастье, но было оно крайне призрачным, словно туманные силуэты вдоль дороги в проливной дождь.
Да и было то мнимое людское благо ни раз и не два сколь беззаветно, уж полностью, более чем так сходу оплачено той самой до чего непомерно страшной ценой диких бед и мытарств многих миллионов совершенно ведь безвинно загубленных жертв.
И если мягко приподнять за краешек кулису политических интриг, постепенно приведших к появлению нацизма и коммунизма, то окажется, что все это в единый узел было разом увязано именно с самым явным желанием, как можно побыстрее приблизить абстрактную теорию к насущной реальности за счет неких все и вся исцеляюще магических действий.
И именно магия слов и чисел и стала всемогущей силой, что и была, затем поднята кое-кем на свой большевистский щит, дабы твердую рукой осуществить необычайно ярое уничтожение всего того, что самым дичайшим и невообразимо нелепейшим образом беспрестанно же мешало, тому, что давно якобы назрело, как буквально повсеместная обыденность и данность.
379
И именно подобного рода социальное бедствие и могло ведь произойти разве что в странах, имевших довольно-таки четкие очертания совсем до конца сложившегося кастового общества, то есть именно там, где различные социальные прослойки с большим трудом вообще хоть как-либо осознают всякое свое взаимное сосуществование, как неких тех отдельно взятых граждан.
А это и было преотличной базой для удивительно мощного гласа всей той пропаганды, что без тени стеснения разом вот вытеснила собой всякий простой и обыденный здравый смысл, насадив культуру варварства и создав при этом царство подлого доноса.
В России данная диктатура стала хамско-пролетарской, ну а в Германии ей ведь было вполне суждено до чего вскоре впоследствии стать властью плебейско-националистической, а между тем любой политический экстремизм, как известно, весьма схож в своих изначальных, социальных истоках.
Поскольку берет он все свое исконно низменное начало
