О книгоедстве

идеологического противника.
А ведь уже пора было бы сменить сами так нынешние ориентиры.
Пора бы отказаться от тех старых догм, которые так глубоко занозили умы и слишком долго выдавались при этом за самую непреложную истину.
И если уж заговорить о Карле Марксе, то вся вот беда заключалась никак не в его бороде и не в личностных столь откровенно свойственных ему привычках.
Нет уж как раз в том, что слишком так многие его заранее готовые клише были выстроены с самой опасной самоуверенностью, сущей отвлеченностью и исключительным пренебрежением ко всей живой сложности человеческого сообщества.
А именно потому доверять им как готовому ключу ко всей исторической и общественной жизни было бы крайне так совсем неразумно.

416
Вполне так напротив: именно тем самым разумным идеям, некогда привитым миру Львом Толстым и Федором Достоевским, давно пора бы уже вернуться на родину из их слишком так долгого и утомительного изгнания.
Потому что в нынешнее зыбкое время в самой глубине российской почвы слишком вот криво осело как раз то, без чего вполне можно было бы еще довольно-таки весьма долго обойтись.
И речь тут идет именно о той самой смертной же казни.
А между тем, быть может, именно великие русские классики и сумели некогда убедить Западную Европу совсем окончательно от нее отказаться.

Одних лишь усилий Гюго с его «Последним днем приговоренного к смерти» для всего того едва ли ведь было бы более чем вполне предостаточно.

417
А между тем солнце подлинного гуманизма все же могло бы, пусть и с трудом, явно вот отогреть мерзлую землю бездушья и казенщины — в том числе и на русской почве.
Но именно здесь и таится более чем серьезная опасность.

Потому что абстрактная человечность слишком легко превращается в сущее оправдание самой так настоящей бесчеловечности, а в особенности тогда, когда речь заходит о преступлениях, совершенных теми, кто явно уж начисто утратил всякий человеческий облик.
То есть лишение жизни официально вовсе так незаконно, а вот мораторий на ужасные преступления уголовного характера никто вот так никак уж явно не объявлял.
Но это тяжело нести ответственность за то самое четко и явно узаконенное лишение человека жизни, а потому лучше такого попросту вообще никогда далее вот не будет. 
Причем ясное дело, что легче уж всего такая подмена ценностей совершается именно на том до чего еще обезличенном государственном уровне.
Но при этом войны в которых без конца и края гибнет гражданское население никто ведь и не думал доселе отменять.
Однако же именно вот наверху быть отчаянно “гуманным” на одних только красивых словах и при этом явно же оказаться совершенно так бесчеловечным на деле куда и впрямь весьма попроще же пареной репы.

418
И совершенно так оно ясно, почти как Божий день: любая книга, даже самая великая, вовсе не является ярким светочем самых окончательных истин.
Да, в ней могут быть заключены до чего наглядные черты житейской правды.

Жили ведь прежде, да и живут же поныне люди, которые не пачкали страницы чернилами, а своим потом и кровью ярко и тяжело создавали тот мир, в который и впрямь порою действительно стоит всмотреться, чтобы вынести оттуда большие духовные ценности.
Но кое-кому сколь еще нелепо кажется, будто сама близость к этим книгам непременно настраивает душу на какой-то особый, более высокий лад.
На деле же речь нередко идет всего лишь об искусственно созданной близорукости однобокого и праздного мировоззрения.
Ну а возникает она именно на почве самой постоянной потребности разом так забыться в столь изумительно вымышленном и бесконечно прекрасном мире высокой духовности.
И эти дремы наяву во многом похожи на долгое сидение в барокамере: воздуха как будто становится больше, ощущения острее, но само пребывание в этом искусственном режиме еще не означает подлинной полноты духовной жизни.

419
И в конечном счете все — это на деле становится явно уж похоже на тот самый никак ведь вовсе неправомерный отказ от вполне нормального, общего воздуха жизни.
Подобный подход к окружающей действительности фактически лишает человека по-настоящему широкого кругозора.

И уж тем более он точно вот никак не поспособствует ни становлению подлинной духовности в народе, ни развитию в нем чувства собственного достоинства.
А ведь именно это чувство, к примеру, очень вот даже заметно у до чего многих простых американцев.
Да, среди них вовсе немало самодовольных карьеристов.
Но вместе с тем у них с ранних лет действительно воспитывается почти врожденное ощущение личной независимости и собственной значимости.
И это качество само по себе никак не связано не вскользь не напрямую со всей той внешней имперской политикой США.
А в России между тем слишком так часто сколь отчаянно пытались заменить внутреннее достоинство либо отвлеченной духовной позой, либо книжным прекраснодушием.

420
Кучка олигархов, определяющих внешние сношения Соединенных Штатов, далеко не всегда прямо переносят свою волю на внутреннюю жизнь своего государства.
И если бы в Америке кто-нибудь всерьез попытался ввести очередную “народную диктатуру”, сопротивление пришло бы не столько от самой аморфной массы, сколько от тех слоев общества, которые способны мыслить политически и организованно.
Потому что малообразованное население, как правило, само по себе редко способно собраться для сознательной борьбы за свои права: оно слишком разрознено, слишком занято частными нуждами и слишком одиноко в своих личных обидах.

И вот как раз в России дело обстояло иначе.
Здесь значительная часть левой интеллигенции, безумно влюбившись в “светлые истины”, пафосно отрицала самую возможность какого-либо продолжения доселе существовавшего исторического прошлого.
Но подобная позиция никак не укрепляла нравственные основы общества, а лишь обнажала самое темное и скрытое в человеческой природе.
Дореволюционные либералы беспрестанно говорили о черных тучах бесправия и с надеждой лелеяли в душе тот самый безупречно наилучший завтрашний день.
И все то ныне наличное общественное зло в их сознании было явно так попросту неотделимо от самодержавного государственного строя.
И именно отсюда и родилась роковая иллюзия: будто бы стоит только разом насильственно сменить власть — и добро едва ли не само собою тогда начнет расти на ее могиле.
То есть будто бы тот могучий государственный колосс, столь уж откровенно стоящий на пути духовного прогресса, достаточно вот будет сколь еще сходу разрушить до самого основания — и тогда почти автоматически на его аккуратно вскопанном месте тут же вырастут алые гвоздики свободы и всенародной демократии.

421
Однако уж тем самым  неистово и праздно вихляющим языком можно ведь и великие горы наворотить, и на одном дыхании совсем не раз еще вообразить, будто бы весь этот мир уже переделан к чему-то более чем невообразимо как есть именно самому так удивительно наилучшему.
Да только коли бы то чрезмерно уж благодушное и запальчивое противостояние значительной части интеллигенции существующей власти и впрямь к чему-либо могло вот еще привести, то, только ведь в конечном итоге и низвело оно страну с до чего непомерно огромным техническим потенциалом к одним  лишь и только весьма модернизированным условиям нового каменного века.

И вся разница тут была вот только в одном: дубина вожака оказалась бы уже никак так не деревянной.
И все вот это случилось прежде так всего потому, что у российской интеллигенции никак не было по-настоящему действенных сил для подлинного восстания против всех тех проклятых пут тиранства, которые всегда так явно находятся не столько снаружи, сколько внутри считай ведь каждого отдельного человека.

422
Однако вот неким  прекраснодушным умникам только и надо было, что до чего еще благозвучно и глубокомысленно громыхать словесами, пытаясь разгадать при помощи самых противоречивых символов “пазл” куда только более разумного общественного мироустройства.
Да только все эти праздные разговоры были не более чем примочкой на лоб при несварении желудка: психологически, быть может, и полегчает, а реального проку — никакого.

Зато на душе у говорящего действительно становилось несколько легче, потому что он наконец-то от всей души же выговорился всласть, столь откровенно нажаловавшись на свою горькую судьбу — жить на самой окраине просвещенной Европы.
А народ дальние отголоски всех этих милых бесед слышал, и лясы при этом не точил, а все себе на ус мотал.
И именно потому и пошел он вслед за сущей химерой, имя которой автор предпочитает здесь никак вовсе вот совсем не указывать.
Если же сказать обо всем том более чем обобщенно, то именно так тех самых наивных и темных людей и загнали в одну на всех гигантскую мышеловку.
И когда она гулко захлопнулась, никакого сыра там, разумеется, явно не оказалось, — был лишь один бесконечно обещанный соблазн.
Причем размерами эта мышеловка была во всю шестую часть суши.
А законы, по которым отныне потекла жизнь, во многом сделались явно сродни самым так настоящим законам подполья.
Потому и люди постепенно обратились в вечно дрожащих мышей.
А если кто-нибудь по наивности своей или недоразумению и не дрожал, то это все равно никак не спасало его от ответственности за случайно оброненное ненароком слово.

423
Ну а те до чего деспотичные правители народных масс, что всею своей осатанелой толпой разом повылезли из самых темных углов общественного здания, никаких иных норм попросту явно не знали — да и знать не желали.
Свой сугубо подпольный мир они яростно и бескомпромиссно сходу так выплеснули далеко наружу.
А потому и правило у них было только одно: кто не из моей пещеры, тот мне не человек.

Ну а раз все это было именно так, то и с теми чужими вовсе уж незачем было вполне всерьез церемониться.
По отношению к ним дозволялось такое бесчеловечное обращение, какое, пожалуй, далеко не всегда пришло бы в голову даже воинам того самого жестокосердного Батыя.
Потому что Батый, при всей своей свирепости, все же оставался человеком, а не машиной с пламенным мотором в широкой груди.

424
А ведь эти ярые фанатики, до зубов же вооруженные верой в некие светлые дни совсем так иного будущего, вполне могли бы свести на нет значительную часть населения собственной страны.
И это именно такого рода бесславный сценарий вполне легко мог срастись с живой действительностью, а особенно в условиях кровавой и скользкой революционной эпохи.

Потому что вся она была до чего насквозь пропитана приторно лживыми идеалами нигде и никогда не существовавшей, трафаретно-восторженной жизни.
И для подобной катастрофы было бы вполне достаточно уже одного того, чтобы большевиками руководил никак не Коба, этот сравнительно грубый политический уголовник, а некий иной вождь — более сладкоречивый, культурно утонченный и прекрасно знакомый с сокровищами мировой литературы.
Таким, к примеру, был тот же Пол Пот.
И главное, этаким великим вершителям общих судеб нет совсем никакого дела до страданий ими же оболваненного народа.
Ими руководит одна только “благая идея”, окрыляющая их призраком грядущего светлого