О книгоедстве

бытия.
Ради нее они были готовы сдвигать горы совсем ведь не жалея ради такой цели и целых гор хрупких человеческих костей.
И вот ведь как свидетельствует обо всем этом Деникин в «Очерках русской смуты»:
«Впрочем, возможность продления войны при худших условиях в материальном отношении, с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство, в течение более чем трех лет питающее войну в большой мере запасами, оставшимися от 1917 года, частью же обломками русской промышленности; но, конечно, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия».

425
И ведь именно в этом и заключалось главное во всем том мнимом и безудержном устремлении куда-то и впрямь так весьма уж далеко вперед.
Без строго выверенных и разумно обоснованных планов строительства чего-то действительно нового и лучшего возвращение назад было почти неизбежным.

Одни лишь и только благие намерения никак не способны действительно сдвинуть ни на сантиметр столь прочно увязшие в вековой грязи колеса истории.
И уж тем более никакое светлое будущее не может быть гарантировано массам как следствие безнадежно грубого убийства всего того доселе имевшего места злосчастного прошлого.
В результате случившегося кровавого переворота прекрасные идеи, которые, быть может, и могли бы когда-нибудь осуществиться в очень далеком грядущем, попросту вот оказались в руках изуверов, во многом превзошедших даже своих далеких предшественников-инквизиторов.
Те, по крайней мере, придерживались в своих бесовских деяниях хоть какой-то, пусть и самой убогой на свете, но все же хоть как-то внутренней логики.
У большевиков с логикой вообще вот оказалось совсем так неладно они ведь всегда поболее полагались на одно только свое чисто пролетарское чутье.
А вот у тогдашней интеллигенции коли вообще и был нюх на опасность скольжения в пропасть вездесуще кровавого небытия, то ведь был он сколь еще чересчур же притуплен духами слащавой восторженности по поводу самой последовательной реализации всяческих революционных идей. 
Да и вообще показное и шумное “возвышение” трудящихся масс, обернувшееся на деле разве что самым ведь ярым их унижением, стало до чего так и впрямь самым наглядным свидетельством нравственной близорукости интеллигенции, попросту напрочь прозевавшей наиболее опасный поворот в истории всего человеческого бытия.
И ведь никто из тех, кто должен был бы стать совестью нации, не предпринял не единой самостоятельной попытки выхватить руль управления государством у беспринципных интриганов, прильнувших к нему в до чего только короткий миг абсолютного  безвластия.
Ну а затем преследуя разве что свои всецело эгоистические цели, эти носители общественно бесполезной идеологии отравили сознание народа подозрительностью и скотскими интригами, вполне достойными любого двора эпохи абсолютизма.

426
И вполне так естественно, что большевики начали именно с низов, потому что те были самыми беззащитными и бесправными слоями всего того еще прежнего общества.
Причем для кое-кого из той весьма ведь многослойной российской интеллигенции никогда так ни в чем не было никаких весьма существенных сомнений.
То есть когда уж тех извечно безграмотных крестьян столь поспешно и бездумно возвращали к новым формам крепостной несвободы, в этом и проявлялся тот самый до чего глубоко продуманный государственный прагматизм, столь на деле свойственный “мудрой” партии рабочих и крестьян, будто бы и впрямь ведущей народы мира к их светлому будущему.

Но стоило этакой поистине сатанинской сталинской власти, окончательно же усмирив крестьян и рабочих, до чего всерьез так взяться за ту доселе весьма вот сколь откровенно лояльную ей интеллигенцию, как тут же и выяснилось, что на дворе — 1937 год, время чудовищных и во многом совершенно беспричинных репрессий.
Правда вот разумеется, что уж сосредоточивать все свои усилия на одних и только палачах или на той весьма заметной части интеллигенции чекистской власти было вот попросту никак невыгодно.
А именно потому она хватала в еще только больших количествах и всякую ту мелкую городскую рыбешку — но во многом то был один лишь отвлекающий маневр, позволявший беспрепятственно охотиться за куда более крупной добычей.
И неужели можно вот всерьез подумать, будто бы простые сельчане — не люди?
И уж будто вот, когда их миллионами бросали зимой в сибирской тайге без пищи и теплой одежды, то вот и было куда гуманнее фашистских газовых камер разве что потому, что уж выглядело оно как-то сколь непременно иначе?

427
Однако для весьма так значительной части российской интеллигенции подобные вехи исторического процесса были уже заранее внутренне оправданы.
И оказалась она столь ведь понятливой именно в силу своей восторженности и крайне наивной веры в сами основы ныне происходящего.
И вот как довольно точно передает это состояние Евгения Гинзбург в своем романе «Крутой маршрут»:
«Хоть я и чувствовала смутно, еще не зная этого точно, что вдохновителем всего происходящего в нашей партии кошмара является именно Сталин, но заявить о несогласии с линией я не могла. Это было бы ложью.
Ведь я так горячо и искренно поддерживала и индустриализацию страны, и коллективизацию сельского хозяйства. А это и была ведь основа линии».

И именно в этом и заключалась одна из главных трагедий минувшего века: человек вполне уже мог до чего и впрямь отчетливо видеть весь тот так и длящейся все ту историческую эпоху кошмар, но все еще не находил в себе сил отвергнуть те основания, из которых кошмар этот до чего только неспешно же вырос.

428
Причем автора данных строк посадили бы, пожалуй, уже в 1932 или 1933 году — сперва года на три или четыре, а затем, вполне возможно, и переоформили бы его дело по новым, стремительно ужесточившимся правилам уже на целый так четвертак.
А то и в 1937-м попросту вот поставили бы его разом к стенке.

И ясное дело — за что: за почти интуитивные высказывания в духе той правды, что стала тогда совершенно вот неприемлемой в стране, где на долгие годы воцарились темень и ложь марксистского мракобесия.
И ведь само возникновение этакого зловеще-языческого режима, способного на действия, уже никак отныне вовсе не связанные с человеческим обликом, было вполне обусловлено самым-то полным отсутствием каких бы то ни было тормозов у российской государственной машины.
И именно это в конечном счете и низвергло ее в ту самую кровавую и дикую бездну.
Гитлеровский режим, как и сталинский, был тоже вот до чего явно направлен на физическое уничтожение своих врагов.
Но сталинская система особенно страшна была тем, что ее террор слишком легко обращался не только против явных противников, но и против тех, кто просто случайно сбился с шага, оступился, усомнился или оказался не ко времени попросту неудобен.
Речь тут шла уже не только о врагах, а почти о каждом, кто хотя бы на миг выпал из общего строя.
И именно в этом и проявлялась одна из самых мрачных черт сталинской власти: она пожирала не только чужих, но и своих — вчерашних друзей, союзников, исполнителей и крайне молчаливых попутчиков.
И даже тот совершенно случайный и неверный взгляд брошенный совсем не в ту сторону мог тогда стоит человеку свободы, а то и жизни.

429
Сталин всегда действовал бескомпромиссно, вкрадчиво и бил только наверняка.
Главной его заботой было создание такой атмосферы, при которой враги боялись бы лишний раз чего-либо выдохнуть, тогда как полной грудью дышать мог разве что он один — Хозяин всего и вся.
И эта атмосфера во многом как раз и поспособствовала грубому, повседневному, почти обиходному уничтожению духовности, стиранию в труху самых важнейших сторон человеческой совести.

Вот почему именно как раз она и стала одной из главных причин разложения общества на отдельные элементы — почти на касты и племена, как это бывало во времена древнейших деспотий.
И ведь происходило все это прежде всего потому, что сталинский режим делал ставку не только на физическое уничтожение, но и на моральное уничижение тех, кого никак не могло на деле коснуться уничтожение чисто физическое.
И весьма существенной преградой на его дуболомном пути подлинным же жаропрочным монолитом общенациональной совести могла бы стать одна лишь только та интеллигенция, которая и вправду умела бы мыслить тревожно и ответственно, а не просто вот беспрестанно жевала свой “интеллектуальный хлеб” в чисто своем укромном углу.
И только такой человек — гордый рыцарь, а не слуга печатного слова, живущий дарами собственного воображения, — мог бы на деле вступиться за свой измученный народ.
Однако вот чего-либо подобное было бы возможно разве что лишь в том самом случае, кабы ему было дано то самое сколь еще острое же чувство внутренней сопричастности ко всему происходящему и ясное понимание того, что в его стране действительно творится нечто поистине чудовищно неладное.

430
Некоторые проблески явно свидетельствующие о некотором все-таки вполне уж доподлинном наличии весьма праведно мыслящей духовной элиты, то и дело прорывавшиеся сквозь серую прозу жизни, все же подчас вынуждали вождя, переминаясь с ноги на ногу, время от времени выдавать народу некую очередную жертву.
А именно кого-нибудь из своих вертких и юрких подручных, кому как раз и пришла значит ныне пора действительно стать самым наглядным символом будто бы сколь незамедлительного размежевания со всем тем сколь очевидным и бесславным беззаконием, что вот тогда явно творилось по всей же стране.

А несколько позже он до чего деловито прошерстил уже и восторженную интеллигенцию, и самих отъявленных своих палачей.
Вот это-то и называется самым так страшным пиком сталинских репрессий.
Но ведь за те долгие двадцать лет до того неужели нельзя было хотя бы вот попытаться найти в себе силы, чтобы всей массой общественно проявленного разума все-таки вырваться из тенет тупой, безразличной и бездейственной покорности?
Пусть могучий рупор большевистской агитации и был тогда почти всесилен, все же бороться следовало сообща, а не каждому поодиночке, бредя лишь по своей чисто отдельной стезе.
Но, как видно, сны Веры Павловны были для многих куда милее, чем вся та до чего беспардонно наглая явь.

431
Чернышевский жил в ту самую эпоху, когда российскую интеллигенцию буквально вот фактичекски распирало от словесной воинственности, слишком так легко затем ведущей к бессмысленному и бесшабашному бунту простого народа.
И все же подобные настроения в своем конечном выражении могли бы дать хотя бы вот некоторые положительные плоды — подлинные, а не липовые до девятого знака после запятой.

Потому что тот бунт, который вовсе никак не замахивается на тотальную переделку мира, а требует лишь усиления прав и некоторого облегчения народной участи, явно уж никак не стремится сходу перекроить всю существующую действительность в самом идеальном соответствии с чьим-либо яркими и до самого отчаяния соблазнительными сновидениями.
Ну а после того никем непрошенного и откровенно серого осуществления данных “благих перемен”