О книгоедстве

великая сладостность будущих благ после уничтожения всех очагов отъявленного зла здесь уж явно действует более чем весьма вот обманчиво.
Причем те самые великие блага пока что вычерчиваются одними только никак еще вовсе совсем неотчетливыми контурами, и, быть может, до их вполне реального воплощения не хватит и целого третьего тысячелетия от рождества Христова.
Но вера во все чудодейственно лучшее не просто окрыляет души, но и дает им вполне твердую почву под ногами.
А между тем вокруг тех лучезарно светлых людей так и будет простираться точно то болото серого и крайне невзрачного быта и его наспех во что-то иное переделать совершенно так никому будет никак так явно не под силу.
ОДНАКО КТО-ТО ВОТ ЯВНО СОБЛАЗНИЛСЯ САМОЙ ТАК СКАЗАТЬ ВОЗМОЖНОСТЬЮ СОТВОРИТЬ НОВУЮ ЖИЗНЬ ИЗ ПЕПЛА НАПРОЧЬ СОЖЖЕННОГО МИНУВШЕГО.
И ведь главное одной из тех наиважнейших предпосылок для этакого соблазна как раз и стал тот самый будто бы и впрямь необычайно всесильный технический прогресс.
Он ведь явно притупил до чего уж многие естественные человеческие чувства, ослепив людей своим весьма многокрасочным сиянием.
А потому в воздухе и запахло бодрящим “озоном” новых отчаянно светлых идей.
Но если во вполне естественной природе вещей гроза означает очищение и обновление, то в человеческом обществе она чересчур вот часто оборачивается сизым дымом обманутых надежд.
Слишком аморфно и вяло великое людское море, чтобы его можно было быстро преобразить одним тем еще внезапным открытием новых духовных возможностей.
И ведь именно об этом очень уж веско сказали братья Стругацкие в их романе «Трудно быть богом»:
«Это безнадежно, подумал он.
Никаких сил не хватит, чтобы вырвать их из привычного круга забот и представлений.
Можно дать им все.
Можно поселить их в самых современных спектрогласовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена.
И не будет для них лучшего времяпровождения.
В этом смысле дон Кондор прав: Рэба – чушь, мелочь в сравнении с громадой традиций, правил стадности, освященных веками, незыблемых, проверенных, доступных любому тупице из тупиц, освобождающих от необходимости думать и интересоваться».

401
Причем все это уж точно касается не одного лишь давно так ушедшего в небытие средневекового общества, но и почти всякого современного человека.
В сущности, он еще не слишком так вполне поумнел: пересев с телеги на самолет, он все так же мысленно едет в том старом, дряхлом тарантасе давно минувших времен.
Такова она почти всеобщая инерция человеческого мышления.
Но и это еще явно никак не все.
Слишком быстрое развитие затронуло и сферу духовную.

А разрушать, как известно, куда полегче, чем строить.
Вот почему вслед за новыми вероучениями вместо Бога на кресте оказались распяты целые и весьма невинные народы.
И дело тут в принципе совершенно же ясное: тяжесть их будто бы незамедлительного освобождения от прежнего угнетения взвалили на свои плечи завзятые палачи и кровопийцы.
А следовательно, ждать от подобного предприятия чего-либо доброго, конечно, никак так явно не следовало.
Потому что в действительности этих людей интересовала одна лишь и только безраздельная власть над человеческими душами.
Все остальное было разве что неимоверным нагромождением демагогии, сзади как следует пришпиленной той еще липкой и зловонной пропагандой, которая более чем неизменно пахнет не долгожданной свободой, а жаждой господства.

402
Идеологии, явно берущие свое начало в том уж и впрямь до чего исключительно частичном или полном отрицании христианства как господствующего вероучения, очень даже быстро затем придавали своим скороспелым идеям форму самой рьяной новой религиозности.
А поскольку на дворе уже была эпоха самого так новоявленного атеистического вероисповедания, то как и оно и понятно неизбежно вот еще должен был явиться свой Спаситель, а рядом с ним должен был оказаться и свой Дьявол во плоти: вчерашний товарищ по партии еврей Троцкий, политический противник или все евреи скопом, загодя объявленные за всех и вся уж полностью разом виновными.

И именно дьяволом при этом становится уже никак не человек по своим благовидным и неблаговидным поступкам, а тот, кого нынешняя идеология столь беззастенчиво назначила сущим воплощением зла — по происхождению, по взглядам, по принадлежности к тем беспардонно “чужим”.

403
Ну а все те книги удивительно идеалистического толка разом ведь сыграли в формировании новых вероучений примерно ту же вполне естественную роль, какую в христианстве играет Библия.
Разумеется, все это может кое-кому показаться сущей ересью, едва ли не тем еще кощунственным поклепом на самое святое в человеке — на его изумительно светлую душу и мысли.
Но души ведь тоже бывают самыми предельно разными.
И творчески плодовитая, но внутренне черствая и грязная душа автора вполне способна произвести на свет нечто злое — пусть даже и не всегда так до чего откровенно бездарное.

И именно поэтому такое произведение и может оказаться особенно опасным: оно вполне умеет отравлять читательский ум ядом ненависти, а в том числе и ненависти к самому же себе.

404
Причем большая, чистая и светлая любовь к авторам, щедро поделившимся с нами своим внутренним огнем, — это нечто совсем иное, нежели слепое обожание книг вообще.
И уж тем более не следует поклоняться книге как некой самодовлеющей и будто бы еще изначально священной сущности, заранее озаряющей все живое и мертвое в этом до чего разноликом мире.

Даже имя автора, выведенное на обложке крупными буквами и по полному праву окруженное всем тем широким признанием его эпистолярных трудов, еще вовсе не служит самым безупречным доказательством того, что каждая строка данного произведения более чем равно велика.
Ибо всякая большая книга далеко не всегда бывает весьма до конца однородной и внутренне во всем равноценной.
Мысли и чувства рождаются в разное время и при разном душевном настрое.
А потому и большое произведение оказывается явлением вовсе так не единообразным, даже если в целом оно и озарено высоким вдохновением и светом добра.

405
А из всего того вполне ясно следует только лишь то одно: книгу сколь неизменно следует подвергать весьма вдумчивому анализу, а не бездумно принимать целиком все то, что гений литературы однажды запечатлел на ее многократно затем перечитываемых страницах.
У каждого писателя бывают свои взлеты и свои более чем неизбежные падения.

А потому и рассматривать все чье-либо творчество как одно то сплошное и безупречное целое весьма серьезная и по-своему на редкость трагическая ошибка.
Даже в той одной великой и во многом судьбоносной книге, написанной гигантом мысли, далеко не всякое рассуждение вполне заслуживает одинаково восторженного отношения.
Гений тоже не более чем разве что самый обыкновенный человек.
И, как всякому человеку, ему более чем неизменно так свойственно более чем неизбежно по временам ошибаться.
Да и смотреть на окружающий мир он мог разве что лишь глазами своей собственной, давным- давно в дальнюю даль прошлого ушедшей эпохи.

406
Чувства человека в целом остаются более чем пламенно неизменными, тогда как мир самых обыденных вещей беспрестанно преображается, переходя в чем-то одном от примитивного к сложному, а в другом, напротив, под тяжелой пятой технического прогресса — от трудного к значительно более легкому.
Да только все те довольно существенные видоизменения совсем неподвластны сознанию людей, раз и навсегда ушедших в мир иной.
Причем всякое их духовное величие и даже та самая подлинная гениальность тут явно не имеют никакого решающего значения.

Тот образ мысли и поведения, который вполне так до конца соответствовал духу XIX века, уже в XX столетии во многом явно устарел, стал архаичным и отныне полностью перестал хоть сколько-то выражать всякие новые человеческие чаяния.
И произошло это именно потому, что слишком многое из того, что прежде казалось незыблемым, оказалось ныне сколь разом подвергнуто прямому или косвенному сомнению.
Ранее факты, связанные с всесильной религией, воспринимались чисто аксиоматически, и человек, решившийся усомниться, даже в более поздние времена все еще многое ставил на карту.
Но затем внезапно пришла эпоха наспех распахнутого  бесконтрольного вольнодумства, к которой слишком многие горячие умы нравственно оказались явно так не готовы.
Вот почему в столь многие головы и полезла всякая чертовщина, лучше всего выраженная большевистским лозунгом: “все долой”.
Люди подобного склада вообще весьма плохо умеют продумывать свои дальние шаги: им и вправду вот нужно, чтобы весь этот мир изменился попросту же немедленно.
Они мечут в ныне существующий порядок пламенные взгляды, словно Зевс — молнии, вполне искренне полагая, будто бы именно в нынешнем обустройстве мира и заключено все то дикое социальное зло.

407
И главное, во многом все это было до чего еще напрямую связано не только со светом, но и с тенями великих писателей и философов.
Причем все дело тут заключалось не в одной лишь их собственной великой вине, но и в том чисто всеобщем слепом преклонении, при котором едва ли не каждое слово кумира воспринимается как откровение, ниспосланное нам с небес.
А между тем любой гений вполне может ошибаться — и даже, сам того не замечая, болезненно ранить именно то общество, которое ему внутренне близко.

По его возвышенному и почти сусальному облику этого, конечно, сразу не скажешь.
Но если обратиться к вполне земному облику писателя, то он до чего нередко оказывается совсем иным, и тогда написанное им может быть до чего заметно искривлено всей его не всегда праведной житейской сущностью.
Вот, к примеру, Лев Толстой — подлинный гений словесности.
Но все это только в одной лишь литературе.
В самой же гуще обыденной жизни он оставался человеком своего века, со всеми его внутренними противоречиями, страстями и нравственными срывами.
И потому нет ничего удивительного в том, что, вдоволь изжив собственные плотские заблуждения, он затем с той еще особой страстностью и обратился к тогдашнему обществу с проповедями нравственного очищения, семейной верности и вечных начал добра.
Именно так человек, столь глубоко удрученный собственным опытом, до чего нередко затем начинает в особенности сладкоречиво говорить о том, что сам когда-то слишком тяжело нарушал.

408
А между тем само вот острое и крайне совестливое осознание совершенного кем-то греха имеет свойство постепенно и последовательно всячески трансформироваться внутри нашего более чем вполне устойчивого же каждодневного восприятия.
И потому со временем ветшают не одни лишь, казалось бы, раз и навсегда незыблемые принципы жизни, но и сам подход к человеческому существованию в целом.
«Анна Каренина», к примеру, уже никак не вызывает тех самых противоречивых чувств, какие она воспламеняла в душах людей XIX века.

И речь тут, разумеется, не о боли матери, лишенной возможности видеть своего ребенка, а о совершенно ином современном взгляде на прелюбодеяние как