весьма «доблестным» представлениям, в армии должен был царить железный порядок, а вовсе не сентиментальная слякотность всяческих довольно пространных интеллигентских рассуждений.
А ведь между тем Ржев явно не был той еще самой неприступной твердыней.
Его попросту никак так нельзя было брать тупо и наобум.
Но «великий» маршал Жуков и впрямь был тем еще весьма расторопным и доблестным вертухаем при том единственном во всем СССР совсем неизменно же незаменимом начальнике тюрьмы народов.
Строить воинственные рожи и расстреливать, расстреливать и расстреливать всех, кто так сходу ему разом не подчинился, было для него делом довольно же житейским и привычным.
Он был безжалостным палачом и главарем команды палачей.
Тот Ржев явно оказался лишь одним из выдающихся этапов всей его военной палачеграфии.
Военной силой и твердой тактикой ума взять этот город ему было точно никак ведь не по зубам.
Зато уж жителей окрестных деревень он от всякой дальнейшей судьбы вполне так еще разом избавил без счета, почти поголовно «освободив» их от всякой дальнейшей жизни.
Деревни те брали раз за разом и потом снова их отдавали.
А мирному населению куда было деваться от всех тех пуль и снарядов, что летели через их головы во фрицев?
43
Да только разве уж была на деле важна великим стратегам из Генштаба чья-либо вовсе так напрасная смерть — или чья-либо жизнь без рук, без ног?
Для них ведь как-никак тогда существовало одно-единственное главное: всякое свое безумно бравое наступление непременно так еще подгадать под какую-нибудь светлую дату.
И с этим явно еще следовало поспеть буквально любой ценой — а то, не дай только Бог, товарищ Сталин сильно и недобро же опечалится.
Вот он, тот светлый праздник 7 ноября, а Киев, мать городов русских, все еще не взят и раз и навсегда не освобожден от тех до чего только проклятых нацистских полчищ.
А между тем именно на чужой земле противник явно ведь и сумел же создать ту исключительно так безупречно прочную линию обороны, и выбить его оттуда было задачей крайне так весьма ведь совсем необычайно тяжелой.
Причем именно тем наиболее главным и вовсе непреодолимым препятствием оставалось разве что то одно: все снова и снова пытались брать чисто нахрапом, наобум и фактически любой ценой.
И любой здравый ум при таком порядке вещей можно было проявлять разве что украдкой, с самой постоянной оглядкой на тех, кому он был чисто органически ненавистен.
Эти маршалы были конниками и каннибалами, строившими все свои доблестные победы на одних лишь костях собственного народа.
44
И больше всего похоже как раз на то, что всевластный хозяин жаловал своим генералам высшие звания вовсе не за фрицев, убитых ими на войне, а за другое — за преданность, за безжалостность и за совершенно слепую готовность без конца обескровливать свой собственный народ.
Маршалом у него становился не тот, кто берег людей, а тот, кто, не щадя ничьей жизни, не единожды поспособствовал посредством войны сущему истощению своего народа — включая и грузин.
И никак так вовсе не стоит же забывать, кем по национальности был герой войны 1812 года Багратион.
А тот пресловутый гений Жуков и есть наиболее естественный символ советской армии: человек, не считавший людей даже за винтики, а разве что лишь за полностью взаимозаменяемые боевые единицы, которым и надлежало гордиться уже только тем, что по самой их должности им вот и было как-никак положено умереть, но все равно не дать ни пути, ни броду подлому и внезапно осмелевшему «вероломному» врагу.
45
Ну а тем еще напыщенным вражеским генералам, что и вправду были вполне настоящими знатоками военного дела, все это было исключительно ведь только лишь на руку, они безо всякой излишней словесной трескотни попросту уж разом рассекали советские воинские соединения и били их с боков, отрезая их от всего на свете, а значит, и лишая их буквально всякой хоть сколько-то возможной активной боеспособности.
И до чего на редкость плохо доведется всем тем бравым военным, над которыми сверху всевластно восседает всласть обрюзгшая от осатанело тупого безделья чисто же политическая задница.
Нет, конечно, есть и над нею, пусть и вконец угоревшая от самых бесконечных и бесчисленных каждодневных фимиамов довольно-таки мудрая голова, однако в целом командует обстановкой слезливая и трусливая псевдогероическая истерия…
Вот только бы тех отступивших безо всякого спросу на том самом месте сходу без всякого разбора расстреливать, дабы душу свою черную хоть сколько-то смело и воинственно, и впрямь бы еще на деле так отвести…
46
И главное — совершенно так естественно, что все эти трусы и доносчики, вставшие во главе армии уже после той ее страшной и великой чистки, были с политическим начальством на самой короткой ноге и по-прежнему держали в руке все тот же, еще с революции сколь многое решавший и имеющей свое самое последнее слово товарищ маузер.
И, надо сказать, что пускали его в ход эти люди довольно же нередко — твердой рукой, самодовольно и без всяких колебаний, так ведь и сваливая при этом на кого угодно другого всякое свое исключительно безмозглое головотяпство.
Собственную же тупость они вполне так умудрялись считать чуть ли не наиболее главным и подлинным большевистским достоинством.
А вот и тот самый наглядный, как и принципиально важный пример.
И будь это некий единичный случай, в книгу большого писателя он бы, конечно, тогда никак не попал.
Виктор Астафьев, «Прокляты и убиты», книга первая:
«Танки те заскребены были, собраны по фронту, большинство машин чинены-перечинены, со свежими сизыми швами сварки, с царапинами и выбоинами на броне, с хлябающими гусеницами, которые, буксуя в болотной жиже и в торфе, посваливались, две машины оставались и после ремонта с заклиненными башнями. Танкисты, через силу бодрясь, заверяли пехоту: зато, мол, боекомплект полный, танк может быть использован как вкопанное в землю забронированное орудие.
Но с ними, с танкистами и с танками, никто не хотел сражаться, их били, жгли с неба. Когда черным дымом выстелило чахло заросшую пойму и в горящих машинах начал рваться этот самый полный боекомплект, вдоль речки донесло не только сажу и дым, но и крики заживо сгорающих людей.
Часть уцелевших экипажей вместе с пехотою бросились через осеннюю речку вплавь. Многие утонули, а тех, что добрались до берега, разгневавшийся командир полка или бригады, одетый в новый черный комбинезон, расстреливал лично из пистолета, зло сверкая глазами, брызгая слюной. Пьяный до полусмерти, он кричал:
„Изменники! Суки! Трусы!“ – и палил, палил, едва успевая менять обоймы, которые ему подсовывали холуи, тоже готовые праведно презирать и стрелять всех отступающих.
И вообще, за речкой обнаружилось: тех, кто жаждал воевать не с фашистом-врагом, а со своими собратьями по фронту, гораздо больше, чем на противоположном берегу боеспособных людей».
Трусы — они и есть до чего только подлые хитрецы.
И именно из-за их безмерно панического страха кадровая армия, вся в струпьях ранений и контузий, в самом начале войны попросту разом увязла, как в гиблом болоте.
И тем вовсе не типичным, а скорее самым так исключительным случаем была именно та, сколь еще внезапно далее уж последовавшая в книге, гибель самих вот тех еще тупомордых карателей.
Но есть ведь тут и нечто другое: самая отъявленная и преступная безответственность тех, кто отправлял танки в бой без прикрытия с воздуха или хотя бы без всякого сопровождения зенитной артиллерии — вперед и с песней, словно на парад, а не на смерть.
Потому что любой, даже самый современный танк для воздушного противника — все равно что таракан под тяжелой подошвой.
И у таракана, пожалуй, шансов порой куда так значительно больше.
47
Да, конечно, дело тут будто бы полностью ясное: смелость есть смелость, и пуля храброго боится.
Да может, пожалуй и боится, когда ружье кремневое, его вот пока еще заново перезарядишь.
Ну а когда у немцев в пулемете MG-42 лента на двести пятьдесят патронов, тут уже явно так следовало панически бояться совсем другого — бессмысленных массовых атак, да еще и по нескольку раз на день.
И новая лента в это чудо немецкой техники вставлялась почти мгновенно.
Не успеешь оглянуться — а он уже снова строчит и косит наших людей, словно колхозник сено.
Да и перегрева, как «Максим», он почти не боялся.
И потому на одного такого пулеметчика в день боя порой приходились сотни и сотни советских жизней.
И это вовсе никак не выглядит каким-либо явным преувеличением.
48
И как раз именно тут сам собой, с самого исподнего дна души, и возникает тот вполне законный вопрос:
зачем это тупомордые воители, дрожа от ярости в случае самых малейших возражений со стороны младших командиров, до чего еще безостановочно и слепо бросали наших солдат не в бой, а на убой?
И к чему это вообще могло бы еще привести данное сколь ведь безнадежно яростное самоуничтожение, если бы не те сколь так уж непомерно огромные человеческие ресурсы всей той совершенно так необъятной страны?
Да только, как оно ни горько, а именно таково и было свойство почти уж всякого начальственного страха.
И вот он тот совершенно вымышленный автором диалог, но при этом он вполне так выдержан именно в духе тех вовсе так умопомрачительно мрачных времен:
— Ты чего не воюешь?
— Как это не воюю?
У меня каждые два часа новые атаки.
— А взять почему до сих пор ничего не можешь?
— Так людей у меня мало, товарищ полковник.
— Лишних нет! Придется атаковать теми силами, что у тебя есть.
А там дальше уж поглядим — может, еще где-нибудь наскребем свежие резервы.
И вот это и есть наиболее типичнейший разговор двух «талантливых» в одной лишь до чего бескрайне суровой бесслезности горе-стратегов сталинской эпохи.
О, как же они явно так совсем не любили всякую «напрасную» трепотню — тех, кто думал, а не только юлил и соображал, стараясь как можно лучше набить себе руку на тупой, лихой и крайне бесноватой жестокости.
У большей части высшего командования было тогда уже совсем новое лицо — не просто пролетарское, а именно твердокаменное, истуканское и сколь еще чудовищно невежественное.
И все это именно потому, что те, кто слишком много язвил и умничал, давно уже отбывали свои длинные сроки по разным лагерям.
А у этих коньячных вояк оставалась в наличии лишь одна та на всех лютая храбрость: чужими жизнями смело одолевать жизнелюбивого врага, надрывая легкие до чего бешено лая в телефонную трубку.
Причем да, без вполне общеизвестной адской твердости боевой командир и впрямь превращается в сущую размазню.
Но уж без всякого конца и края раздавливать в пыль собственные войска способны были только нелюди, вовсе не считающие своих бойцов за живых существ.
Нет, держали эти тупорылые держиморды своих солдат разве что лишь за наличные средства, которые пока еще имеются у них на руках.
А если такие средства для ведения войны у тебя явно вот ныне в наличии, их и следует без всякого удержу тратить во имя защиты исконных рубежей всего своего многовекового владычества.
49
А впрочем быть может, в глубокой древности сам по себе человеческий фактор и впрямь-таки решал сколь так еще
