Это был Осип Голубка.
– Что морда кислая? – спросил Степан. – Ты радоваться должна. Радоваться, что у тебя такой добрый следователь как я. Не знаешь ты, что такое настоящий допрос. Попалась бы ты Осипу Осиповичу! – Он взглянул на дверь, как бы давая понять, что Осип Осипович – это человек, который только что вышел. – В крови валялась бы. – Она, идя по коридору, действительно, не раз слышала за дверьми кабинетов истошные вопли истязуемых. И в камере ей рассказывали о зверских избиениях и пытках. – А я тебя пальцем не тронул. Оплеухи не в счет. Жалею я тебя. Уж такая наша зюзьковская порода жалостливая. Но и у меня терпение может кончится. – Степан нахмурился. – Не двигаться! Что топчешься как застоявшаяся кобыла?
– Гражданин следователь, мне нужно в туалет.
– Подпиши протокол, и отведут тебя в туалет.
Степан похлопал ладонью по протоколу.
После длинной паузы он спросил:
– Какие контрреволюционные высказывания слышала от Доброхоткина?
– Я таких высказываний не слышала.
– А от Марины Доброхоткиной слышала?
– И от нее не слышала.
Опять наступило долгое молчание.
– Гражданин следователь! – с отчаяньем в голосе воскликнула Полина. – Мне нужно в
туалет! У меня расстройство желудка!
– Подпишешь – и сходишь.
– Я подпишу.
Она подошла к столу и подписала протокол.
3
Полина получила восемь лет лагерей. К разным срокам были приговорены Зубов, Мац, Эсфирь.
Этап, в который попала Полина, ехал на восток. Грязные товарные вагоны были набиты осужденными женщинами до предела. Было невыносимо жарко и душно. Арестантки обливались потом. Воды хватало лишь на то, чтобы немного утолить жажду. Горячее питание – теплую мутную жижу – давали раз в день.
Кого только не было в вагоне. Интеллигентки. Бывшие дворянки, в том числе восьмидесятилетняя графиня. Коммунистки. Раскулаченные. Уголовницы. Этих было совсем мало, поэтому они вели себя тихо.
Полину все время терзала мысль, что она оговорила невиновных. «У меня не было выхода», – твердила она себе.
Ехали долго, с многодневными остановками в транзитных пунктах. И везде они слышали грубые окрики и отборную ругань конвоиров. В новосибирской пересыльной тюрьме им сбрили волосы на голове и теле. Чтобы не было вшей. На следующий день ранним утром их выгрузили на какой-то станции. Женщин построили в колонну по пять человек в ряд. По обе стороны стали конвоиры с немецкими овчарками. К винтовкам были примкнуты штыки. Собаки злобно лаяли. Казалось, они тоже прониклись ненавистью к врагам народа. После переклички начальник конвоя объявил:
– Шаг вправо, шаг влево считается побегом. Стреляем без предупреждения.
И их погнали по пыльной дороге в тайгу. Вещи ехали на телегах. Шли почти весь день, с редкими и короткими остановками. Досаждал гнус – кровососущие мошки и комары. Еды не давали. Женщины еле плелись. Тех, кто терял последние силы и не мог идти дальше, сажали на телеги с вещами. Первой посадили графиню. Во второй половине дня сосны внезапно расступились, и они увидели забор из колючей проволоки, вышки. Это был один из лагерей Сиблага.
Ворота, тоже из колючей проволоки, венчал плакат: «Честным трудом отдам долг отчизне». Их загнали в женскую зону. От мужской ее отделял дощатый забор. Снова пересчитали. Накормили баландой – противной на вкус водянистой похлебкой – и объявили, что сейчас будет баня. Погнали к низкому кирпичному зданию. В предбаннике они разделись и получили по крошечному куску мыла. Помыться им как следует не дали. Через несколько минут обнаженных женщин выстроили в длинную шеренгу перед баней. По женской зоне ходили мужчины в штатском – вольнонаемные и «придурки», то есть выгодно устроившиеся заключенные. Поглядывали на шеренгу издалека. Время шло, а они продолжали стоять. Старухе графине разрешили сесть на землю. На вопрос, чего они ждут, отвечали, что будет медосмотр.
В тюрьмах и лагерях чувств женщин не щадили. И это происходило не из-за нерадивости или недомыслия. Нет, их сознательно и целенаправленно старались унизить посильнее.
Наконец, показалась группа офицеров. Впереди шел седой человек в белом халате поверх мундира. Это был начальник санчасти. Сразу за ним шагал красивый стройный майор лет тридцати пяти – начальник лагеря Панасенко. Графиня встала. Офицеры пошли вдоль шеренги, разглядывая заключенных.
– Почему мы здесь стоим полчаса голые? – раздался возмущенный голос. – Мы же женщины.
Это сказала коммунистка Иванова, статная сорокалетняя женщина. До ареста она занимала важный пост.
Шедший следом за Панасенко толстый капитан отыскал ее глазами.
– Придержи язык! А не то карцер схлопочешь!
Панасенко, не замедляя шаг, отчеканил:
– Забудьте, что вы женщины. Вы теперь ничто. Лагерная пыль. Рабочий скот.
Некоторым заключенным начальник санчасти задавал вопросы. Что-то записывал.
Поравнявшись с Полиной, Панасенко остановился. Стали и остальные. Майор оглядел ее с головы до ног. Судя по всему, красота Полины произвела на него впечатление. Она оставалась красивой даже бритоголовая. Строго спросил:
– Кто такая?
– Заключенная Ясногорская Аполлинария Кирилловна. Статья 58-6. 8 лет.
– Из князей, значит, будешь?
Видимо, он уже успел ознакомиться с делами прибывших.
– Да.
– Не по уставу отвечаешь! – суровым тоном произнес капитан.
– Да, гражданин начальник.
– Будешь у меня прислугой, – решил Панасенко.
– Вот повезло гадине, – завистливо прошептала уголовница недалеко от Полины.
Офицеры удалились.
После того, как женщины оделись и разобрали свои вещи на телегах, их распределили по баракам – длинным одноэтажным бревенчатым зданиям.
Когда Полина вошла в барак, ее поразил непереносимый смрад. Обитательницы барака, похоже, настолько с ним свыклись, что уже не замечали. У дверей стояла параша – бочка с крышкой. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары. Уголовницы уже ждали их у входа. Они выглядели получше, чем политические и осужденные по бытовым статьям – исхудалые, измученные, некоторые в настоящих рубищах. Вдоволь потешившись над бритыми головами прибывших, блатные стали нагло рыться в их вещах. Все, что понравилось, отбирали. Иванова попробовала сопротивляться. Но ее повалили на пол и избили ногами.
Две уголовницы подошли к Полине. Вывалили все на пол из ее чемодана. Большую часть вещей забрали. Она не проронила ни слова.
В барак вошел сержант, крупный, тучный. Крикнул:
– Ясногорская! С вещами на выход!
Полина подошла к нему с почти пустым чемоданом. Он оглядел ее и, как бы удивляясь ее красоте, присвистнул.
[justify][font="Times New Roman",
