Она машинально отметила, что Зюзьков научился достаточно складно говорить.
– Мне не в чем каяться.
Степан сдвинул брови. Посмотрел на нее тяжелым ненавидящим взглядом, так хорошо ей знакомым. Кажется, он начинал терять терпение.
– Каким способом агитировала против товарища Сталина?
– Я не агитировала.
– Врешь! – рявкнул Зюзьков и хлопнул ладонью по столу.
– Не сметь так говорить со мной! – воскликнула Полина.
Степан словно только этого и ждал. Он медленно встал из-за стола, медленно подошел. И вдруг со всей силы дал ей пощечину. Полина ахнула. Покраснела.
– Ты тут из себя благородную барышню не корчи! – закричал Зюзьков. – Свою барскую спесь забудь! Здесь я все смею. Все, что захочу, с тобой, тварью, сделаю.
Он вернулся на свое место. Лицо Зюзькова выражало мстительное торжество. Последнее время он как будто не мог до конца поверить в происходящее. От него, сына поварихи, зависела судьба этих ненавистных с детства дворян и дворянок! Он мог отпустить их, а мог подвести под расстрельную статью. Мог безнаказанно оскорблять, бить. Как нравилось ему ломать их гордость!
Степан перебирал бумаги на столе, пил чай, курил. С Полиной не заговаривал. Так прошло полчаса. Он вдруг вскинул на нее глаза.
– Подпиши протокол, и больше никаких допросов не будет.
– Нет.
Зюзьков вызвал по телефону конвоира. Полина с облегчением подумала, что ее сейчас отведут в камеру. Явился конвоир с грубым лицом и злыми глазами.
– Значит, не будешь подписывать? – спросил Полину Степан.
– Не буду.
Он перевел глаза на конвоира. – Провести личный обыск!
– Женщин ведь женщины должны обыскивать! – воскликнула Полина.
– Разве я тебе разрешал говорить? Запомни: только с моего разрешения ты что-то говоришь или делаешь! – Он посмотрел на конвоира. – Приступай!
Конвоир приблизился к Полине. Грубо и повелительно произнес:
– Раздеться догола!
Она покраснела. Медлила. Степан встал и подошел к Полине вплотную.
– Усвой раз навсегда. Чтобы тебе ни приказали – ты в тот же миг исполняешь! Иначе велю выпороть.
Эта угроза ужаснула ее. Полина разделась. Стояла перед ними, прикрываясь руками.
– Руки за голову! – скомандовал конвоир.
Полина завела руки за голову.
Конвоир поднимал с пола предметы одежды, осматривал их и снова бросал на пол.
Покончив с этим, он приказал:
– Открыть рот! Шире!
Полина выполнила приказ. Последовала новая команда.
– Высунуть язык! Больше!
Полина высунула язык. Между приказами, которым Полина тут же повиновалась, были долгие паузы.
– Нагнуть голову! Убрать руки!
Конвоир стал ерошить ей волосы на голове. Осмотрел уши. Потом, взяв за подбородок, поднял ей голову снова.
– Повернуться!
Полина повернулась спиной к столу.
– Расставить ноги до предела! Нагнуться!
Полина нагнулась.
– Раздвинуть задний проход!
Это был стандартный набор команд при личном обыске. Таким же образом обыскивали во время этапирования.
– Запрещенных предметов не обнаружено, товарищ следователь.
– Свободен!
Конвоир ушел. Степан ногой отшвырнул одежду Полины к стене.
– Теперь на допросах всегда голая будешь!
Он сел за стол. Закурил.
Приказал:
– Становись как стояла!
Полина выпрямилась, повернулась. Прикрылась руками.
– Кому передавала сведения о добыче апатитов?
– Я… ничего… не передавала, – с трудом выговорила Полина.
– Врешь, буржуйская мразь! Почему тогда такое место выбрала, где важное сырье добывают?
– Я не… выбирала… Меня туда направили по распределению.
Степан читал документы, курил, пил чай, снова спрашивал о ее подрывной деятельности. Когда прошло часа два, Зюзьков вызвал конвоира. Явился тот же конвоир, который производил обыск.
– Отведешь в камеру, – велел ему Степан и, неприязненно взглянув на Полину, раздраженно произнес: – Одевайся! Живо!
Допросы следовали один за другим, два-три раза в сутки. Степан орал на Полину, обзывал, бил по щекам. Заставлял подолгу стоять по стойке смирно. Требовал сознаться.
Подписать протокол означало оговорить не только себя, но и других, погубить невинных людей. Полина твердо решила, что все вытерпит, но протокол не подпишет.
Возвращаясь в камеру, она еле передвигала ноги. Конвоиры подгоняли ее толчками в спину.
Хорошо еще, что Степан не домогался ее. Хотя иногда смотрел с вожделением. Видимо, следователям это не разрешалось.
На очередном допросе Степан, как обычно, сидел за столом, курил, а нагая Полина стояла перед столом навытяжку.
Он продолжительно зевнул и заговорил:
– Неделю уже ты ломаешься, упорствуешь злобно, не сознаешься. Не надоело вот так голой передо мной стоять? Отвечай!
– Мне не в чем сознаваться, – тихо ответила Полина.
Неожиданно в кабинет вошел человек со страшным лицом – лицом дьявола. Узкий выдвинутый вперед подбородок. Тонкие искривленные губы. Небольшой крючковатый нос. Огромные близко поставленные и глубоко посаженные темные глаза. Зловещий мрачный пронизывающий взгляд. Буквально физически ощущалось исходившее от него зло.
[justify]Зюзьков уступил ему место за столом. Человек полистал бумаги. Поднял голову. Оглядел с головы до ног Полину. Задал ей несколько вопросов. Говорил он тихо, грубых выражений не употреблял. Но в голосе его звучало безграничное презрение. Словно он обращался к какому-то ничтожному,
