(кавалер явно хотел получить поцелуй, но дама грозила ему пальцем), резвились марципановые дети — и какой-то юноша играл на длинной дудочке.
— Почему не предупредил, что придёшь? — спросила Аквамарина, приблизившись к Сиэлю.
— Думал, что предупредил... У меня так бывает, — Сиэль смотрел куда-то в сторону.
— Ты сегодня странный, — сказала Аквамарина.
Сиэль смотрел на марципанового юношу с дудочкой, но мысли его были далеко. Он думал о том, как там Маргарита дома одна; о неприятности с билетом, которая в очередной раз напомнила ему, что он всегда будет для всех чужим. Инородным, как книжка с потрёпанным, расклеившимся корешком среди новеньких красавиц. У Рене сегодня вечером был срочный заказ, и она не смогла бы составить ему компанию, даже если бы он попросил... Он почему-то по ней соскучился.
— Прости, — тихо проговорил Сиэль. — Ты права. Я стал какой-то рассеянный.
— Пойдём в мою комнатку, — предложила Аквамарина, и её холодные пальцы легонько коснулись его запястья. Сиэль невольно отдернул руку. Чужие прикосновения, если это был кто-то, кроме Рене, Клары или Маргариты, вызывали у него желание тут же стереть их ластиком или смыть.
Они прошли через боковую дверь, скрытую за тяжёлым бархатным занавесом, и оказались в маленьком помещении, служившим Аквамарине гардеробной и местом для отдыха. Здесь пахло пылью, старым деревом и её странными духами — смесью роз и полыни. На столе в стакане стояла увядающая белая роза.
— Музыкантов сегодня нет, — сказала Аквамарина, усаживаясь на старый сундук. Она сняла туфли и начала растирать свои узкие, почти прозрачные ступни. — У них гастроли в Кауфенбурге. Ты не принёс лютню?
Сиэль покачал головой. Он сел на стул, чувствуя себя неловко из-за своего роста в тесноватом пространстве.
— Нет. Я просто хотел посмотреть на фигурки.
— Они прекрасны, правда? — Её голос звучал задумчиво. — Как будто застыли в своём самом счастливом мгновении. Кавалер всегда будет пытаться поцеловать даму. Дети всегда будут смеяться. А юноша с дудочкой... он всегда будет играть одну и ту же песню. Никогда не устанет, никогда не ошибётся.
Сиэль смотрел на неё. При тусклом свете лампы она казалась ещё более хрупкой и не совсем настоящей. Её белые косы, уложенные венцом вокруг головы, напоминали нимб.
— А ты не устала? — неожиданно спросил он. — Танцевать одно и то же? Жить среди застывших вещей?
Аквамарина подняла на него синие глаза.
— Каждый экспонат здесь — чья-то память, тоска или радость. Они согревают меня. Люди приходят и уходят, а они будут всегда. Как и ты.
Последние слова она произнесла так тихо, что Сиэль еле расслышал их. Он снова почувствовал неловкость.
— Пойдём, я покажу тебе ещё одну витрину, — вдруг оживилась Аквамарина и надела туфли. — В дальнем зале. Туда почти никто не заходит. Там... особенные фигурки.
Посетителей почти не осталось. Они прошли через несколько залов. Сиэль на ходу рассматривал экспонаты. Вот марципановый замок со съёмной крышей, внутри — крошечные фигурки придворных. Вот корабль с парусами из сахарной глазури. Почти ювелирная работа. Сиэль остановился у витрины с фигурками сказочных существ. Там был и эльф, играющий на лютне. Уши у него были менее острые, чем у Сиэля, а выражение лица — слащаво-мечтательное.
— Люди, — усмехнулся Сиэль.
— Что? — не поняла Аквамарина.
— Да ничего. Просто не видят главного.
Она повела его дальше, в самый маленький и тёмный зал. Свет здесь был приглушённым и будто исходил только из самих витрин.
— Вот, — сказала Аквамарина, останавливаясь перед высокой и узкой витриной. — Мои любимые.
Сиэль замер. В витрине, на тонких проволочках, были подвешены марципановые фигурки, изображавшие звёзды, крошечные кометы с сахарными хвостами. В центре — желтовато-оранжевое солнце, вокруг него, на разной высоте, висели маленькие шарики планет. Это было очень красиво и почему-то грустно.
— Кто это сделал? — тихо спросил Сиэль.
— Один старый художник. Он умер вскоре после того, как передал это музею. Говорил, что это его память о сыне-астрономе, который уехал далеко-далеко и не вернулся. — Аквамарина приложила ладонь к стеклу. Её пальцы оставили лёгкий след. — Наверное, он просто хотел, чтобы кто-то помнил о его сыне. А может быть, он был так одинок, что просто его придумал.
Сиэля охватило острое чувство одиночества. Оно как будто исходило от этих неподвижных небесных тел, запертых за стеклом навсегда. Он подумал о Рене, о Маргарите, о домашнем уюте.
Внезапно в зале погас свет. Воцарилась почти кромешная темнота, нарушаемая только слабым свечением лампочки где-то в коридоре. Сиэль вздрогнул и невольно сделал шаг назад.
— Не бойся, — тихо сказала Аквамарина. — Это иногда бывает. Сейчас свет вернётся.
Они стояли рядом в темноте. В слабом зеленоватом свете одинокой лампочки марципановые планеты обрели призрачное, какое-то неземное свечение. Казалось, они сейчас сдвинутся с места и начнут свой бесшумный ход.
— Знаешь, почему я привела тебя сюда? — шёпотом спросила Аквамарина. Её голос в темноте звучал иначе, более серьёзно.
— Почему?
— Ты не пытаешься меня разгадать. Все остальные смотрят и думают: «Кто это? Почему она такая странная?» Они хотят дать мне название, словно я вещь. Призрак, фея, больная девушка. А ты принимаешь всё во мне как данность. Ты видишь красоту и не стремишься завладеть ей.
Сиэль молчал. Он не знал, что ответить. Аквамарина была права. Он действительно об этом не задумывался. Она была его другом. Странным, холодным, немного печальным созданием. Как и он сам.
Свет загорелся снова. Аквамарина стояла, глядя на Сиэля, и на её бледных щеках горел лёгкий румянец.
— Спасибо, — просто сказал он. И это был единственно правильный ответ.
Она улыбнулась немного неуверенно.
— Хочешь, я потанцую? Без музыки. Только для тебя.
Сиэль кивнул. Она отошла на середину зала. Сделала глубокий вдох, закрыла глаза. А потом начала двигаться.
Она поднимала руки, и казалось, что её пальцы становятся ещё длиннее и сливаются с воздухом. Она кружилась, похожая на падающую снежинку, на призрака, вспоминающего свою земную жизнь. В её движениях была та же светлая грусть, что и в марципановых планетах. Красота, обречённая на вечность.
Сиэль смотрел, затаив дыхание. В этот момент он понял, что действительно любит её. Не так, как Рене — тепло, по-домашнему, как родное существо. А так, как любят далёкую звезду, недоступную вершину, старинную мелодию, которую уже никто не сможет правильно сыграть. Любовью, в которой нет желания обладать, а лишь тихая печаль и благодарность.
Танец закончился. Аквамарина замерла, опустив голову, словно сломанная марионетка. Потом подняла на Сиэля взгляд.
— Я устала, — просто сказала она. — Проводить тебя до выхода?
Он кивнул. Они молча прошли через все залы, теперь уже совершенно пустые. Только дежурный уборщик лениво протирал пол. У служебного выхода Аквамарина остановилась.
— Я буду ждать тебя снова, — сказала она, глядя куда-то в сторону.
— Я приду, — ответил Сиэль. Он хотел добавить что-то, но опять не нашёл слов.
Она кивнула, развернулась и скрылась в полутьме коридора, ведущего в её комнатку. Сиэль вышел на улицу. Ночь была тёплой и звёздной. Он отправился к трамвайной остановке, и мысли его были странно спокойны. Он вспоминал марципановые планеты, танец Аквамарины, её холодные пальцы. И понимал, что в его жизни, полной страхов и тревог, нашлось место и для этой хрупкой, холодной красоты. Она не согреет его, как Рене, не будет мурлыкать у него на коленях, как Маргарита. Но она напоминала ему, что мир огромен, странен и полон прекрасной печали.
Дома его ждала разгневанная Маргарита. Сиэль действительно забыл оставить ей ужин. Пришлось задобрить её двойной порцией любимого салата и долгими извиняющимися поглаживаниями. Пока крольчиха недовольно уплетала салат, Сиэль сидел у окна и смотрел на звёзды. Он думал о прекрасном марципановом мире Музея Странных Вещиц и о танцующей девушке. Ему было грустно, но это была очень светлая грусть, какую он иногда испытывал, дочитав хорошую книгу.
Где-то там, в стеклянной витрине, висели ненастоящие планеты. И где-то там, в Квартале Забытых Пуговиц, так же сидела у окна девушка с холодными пальцами и снежными волосами.
Сиэль лёг в постель, погасил настольную лампу, стоявшую на прикроватной тумбочке, и устроился поудобнее, чувствуя тёплый бок Маргариты у своей щеки. Вставил в уши специальные мягкие затычки, которые использовал для сна, и закрыл глаза.
~ О цирковой проволоке и лопнувшей струне ~
Сиэль ходил взад-вперёд по комнате и никак не мог успокоиться. Потом садился в кресло и начинал раскачиваться туда-сюда. Потом снова принимался ходить. Маргарита немного недоумённо наблюдала за ним, устроившись на подушках рядом с креслом, как маленькая королева. Билеты, которые Аквамарина достала для него на выступление своего брата Александра, жгли ему карман. У Сиэля возникло стойкое ощущение, что они были каким-то образом зачарованы — и поэтому вызывали у его подкожный зуд. Почему Александр был цирковым артистом? Почему он не мог играть на лютне, читать стихи тихим голосом — или, что было бы лучше всего, выбрать путь мима? Тогда его выступления были бы бесшумны — и Сиэль мог бы вообще не думать о затычках. Но он думал. И боялся, что они его не спасут.
Он был в цирке давно, один-единственный раз, и у него остались не самые лучшие впечатления. Стоявшие там шум и гам были невообразимы. Литавры и трубы издавали такие зверские звуки, что у Сиэля готовы были лопнуть барабанные перепонки. Всё мелькало, переливалось на сто ладов, было красным, розовым, серебристым, очень блестящим. Кажется, он отсидел там несколько минут (максимум десять), с затычками в ушах, одновременно закрыв уши руками, и прищуренными глазами. Он пытался понять, почему никого вокруг не напрягает это невыносимое цветовое разнообразие, грохот оркестра, орущий голос раздувающегося от фальшивой радости конферансье и такие же фальшивые улыбки артистов, как будто приклеенные специально перед выступлением. Воистину, он никогда не сможет понять этих людей.
Сложность заключалась в другом. Добровольно Сиэль никогда не переступил бы порог внушительного здания со стеклянным куполом (хотя он не мог не признавать, что с точки зрения архитектуры цирк выглядел почти произведением искусства). Но он боялся обидеть и без того грустную Аквамарину, которая очень гордилась своим братом и хотела, чтобы Сиэль увидел его на сцене. А ещё он боялся разочаровать маленькую Клару, которая никто не была в цирке. Билеты на Александра стоили дорого, он считался лучшим акробатом, и господину Зауберу они были не по карману. Клара, наслушавшись рассказов Рене (вот уж спасибо, подруга), мечтала увидеть, как он парит под куполом цирка, почти невесомый и прозрачный. Она умоляла Сиэля отвести её в цирк. Он долго упирался, говорил, что её отведёт Рене, но это было бесполезно. Клара не понимала, почему ему так тяжело воспринимать грохот оркестра, почему атмосфера цирка приводит его в панику. Да и вряд ли по рассказам она представляла реальную суть вещей. Суета была ещё одним страшным врагом Сиэля. Спокойно сидеть в кресле с книгой, попивая чай из фарфоровой чашечки,
