расписанной лучшим художником по фарфору в Цукербурге, фрау Царт, вот как он хотел провести этот вечер, следующий — и тот самый, через две недели, когда должно было состояться выступление Александра.
«Вот запрусь дома и никуда не пойду, — подумал Сиэль, не замечая, что от нервов стал жевать собственные волосы. — Пусть делают, что хотят».
У эльфов, конечно, не бывает нервных срывов, как и аллергии (это мы уже выяснили), но Сиэль вдруг подумал, что за время, проведённое с людьми, мог вполне приобрести к этому досадную склонность.
Он достал из кармана конверт. Открыл его. Там лежало два золотисто-алых билета. Сиэль поморщился и вдруг заметил маленькую, сложенную вчетверо бумажку. Странно, что он не почувствовал её, когда брал конверт, ведь она явно создавала неоднородность содержимого. Потому что мог думать только о том, что ему предстоит выдержать. Совсем стал рассеянным в последнее время. Сиэль раскрыл бумажку и прочитал написанное витиеватым, но очень мелким почерком Аквамарины: «Приходи сегодня в цирк на репетицию. К девяти часам вечера. Обещаю, там будет тихо. Обязательно захвати лютню».
Что она ещё придумала? И почему нельзя было предупредить заранее? Сегодня вечером он планировал дочитать готический детектив! Сиэль прошёл на кухню и поставил чайник. Следовало срочно подкрепиться булочками со сливочным кремом. Кажется, в холодильной камере должна была остаться пара пирожных. И котлетки с пюре. Сиэль выдохнул. Еда всегда успокаивала его и настраивала на радостный лад.
Цирк находился в Квартале Забытых Пуговиц, где Аквамарина жила с братом. Ходила легенда, что там находится волшебная лавка, которая возвращает людям потерянные мелочи, в том числе, пуговицы. Только никто не знал её адреса. Тот, кого она выбирала, сам находил туда путь. В четверть девятого Сиэль вышел из дома. Он никогда не опаздывал и терпеть не мог, когда опаздывают другие. Может быть, в его распоряжении и была вечность, но это совершенно не значило, что вечность не должна подчиняться строгому расписанию.
Трамвай задержался ровно на двести десять секунд, за которые Сиэль, поднимаясь на цыпочки и опускаясь, успел прилично известись. Он устроился у окна. Переноска с Маргаритой, которую он сегодня решил взять с собой, чтобы не так сильно волноваться, была у него на коленях, футляр с лютней — на соседнем сиденье.
Сидевшая по правой стороне женщина шепнула соседке:
— Смотри, эльф едет играть куда-то. Тот, который держит книжный магазин.
— Я слышала, им очень много платят. Подумаешь, как будто люди не умеют играть на музыкальных инструментах.
— Те, кто слышал игру эльфов, говорят, что повторить это невозможно.
— Да мало ли что они говорят. Нужно лучше стараться.
Сиэль их, конечно, не слышал. Он всегда старался воспринимать чужие разговоры как некий фон, а в затычках и вовсе нельзя было разобрать, о чём идёт речь. Трамвай набирал скорость, подымаясь ввысь, и Сиэль крепче сжал переноску. Часть пути в Квартал Забытых Пуговиц пролегала над городом. Сиэль был неправильным эльфом и очень боялся высоты. Одновременно с этим он смотрел в окно, как зачарованный, не в силах оторвать взгляд. Маленькие дома, словно книжная миниатюра, вымощенные дорожки, розовые сады, кондитерские, пекарни. Промелькнул и исчез внизу Музей Странных Вещиц. Город, как будто не совсем настоящий, сошедший с книжной иллюстрации.
Механический женский голос объявил: «Архив Утерянных Воспоминаний». Из туманного облака возникла платформа. На остановке вышли женщины, обсуждавшие Сиэля. Он знал, что ехать ещё две остановки.
Трамвай плавно устремился вниз, и Сиэль оторвал взгляд от окна, чувствуя лёгкую тошноту. Остановка «Архив Утерянных Воспоминаний» всегда вызывала в нём смутную тревогу. Он старался не думать о том, какие именно воспоминания там архивируют.
Переноска на его коленях слегка шевельнулась. Маргарита, кажется, тоже встревожилась. Сиэль приоткрыл крышку и почесал крольчиху за ухом.
— Скоро приедем, — сказал он.
«Квартал Забытых Пуговиц, Витражная улица», — равнодушно возвестил механический голос.
Сиэль вышел, бережно неся переноску и футляр. Здешний вечерний воздух пах иначе, чем на его остановке: пылью, старым деревом и сладковатой дымкой. И фонари здесь были другие: высокие, с матовыми стеклянными шарами на верхушке, которые отбрасывали белое свечение, изображая лунный свет.
Цирк возвышался в конце улицы, и Сиэль замер, разглядывая его, словно впервые. Стеклянный купол таинственно мерцал. Боковая дверь для служащих была приоткрыта. Сиэль помедлил, потом глубоко вздохнул и вошёл внутрь.
Внутри было очень тихо. Эта тишина вдруг показалась ему почти осязаемой, словно к ней можно было прикоснуться пальцами. Огромное пространство арены, окружённое тёмно-бархатными креслами, будто поглотило все звуки. Сквозь стекло купола были видны звёзды. А может быть, Сиэлю этого просто очень хотелось. Он положил переноску и футляр на пару ближайших кресел (из переноски донёсся неодобрительный шорох), вынул из ушей затычки и спрятал их в специальный чехол.
— Ты пришёл, — сказал тихий, чистый голос.
Аквамарина вышла из тени. Сейчас она казалась ещё более маленькой и хрупкой. Она была в простом сером платье, а её распущенные белые волосы светились в полумраке.
— Не смог тебе отказать, — тихо ответил Сиэль и улыбнулся. — А где оркестр?
— Брат не хочет репетировать под этот грохот. Говорит, это мешает ему слышать внутреннюю музыку.
— А где он?
— Наверху. — Аквамарина подняла глаза к куполу.
Сиэль проследил за её взглядом. Под самым куполом, на тончайшей проволоке, невидимой снизу, стояла высокая худая фигура. Александр был одет в чёрное, и его длинные волосы, забранные в высокую причёску, такие же белые, как у сестры, тоже слегка светились, высвечивая бледное лицо, красивое и тонкое, как у какого-нибудь принца.
— Александр, — позвала Аквамарина. — Сиэль здесь.
Александр сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл по проволоке так, словно это была широкая мостовая; прямой, как струна, он не смотрел под ноги и не раскидывал для баланса руки. Он спустился по невидимой, таявшей в полумраке лестнице, и каждое его движение было настолько плавным и выверенным, что он казался марионеткой, ведомой гениальным кукловодом. Как и его сестра во время танца.
Через минуту он стоял перед Сиэлем. Александр был немного ниже его ростом, но казался очень высоким из-за сильной худобы и осанки. Его лицо было почти копией лица Аквамарины (или, может быть, это он был задуман первым, а она лишь была его копией, кто разберёт) — те же тонкие черты, ледяные синие глаза, — только лишённое лёгкой печали. Он был совсем отстранённым, холодным, даже немного презрительным. Александр внимательно, без улыбки, смотрел на Сиэля.
— Значит, ты согласен играть, — сказал он. Голос у него был низкий, вкрадчивый. — Сыграй мне что-нибудь.
Сиэль немного растерялся, хотя в глубине души и догадывался, зачем Аквамарина его позвала.
— Что именно?
— То, что чувствуешь. Здесь и сейчас. — Александр сделал широкий жест рукой.
Сиэль открыл футляр и бережно достал лютню. Она была его другом — не меньше, чем Рене или Аквамарина. Может быть, она была ему даже ближе. Более родной и понятной. Она многое отдавала ему и ничего не требовала взамен, кроме того, чтобы он только играл на ней.
Сиэль сел на край арены, свесив ноги, и прикоснулся к струнам, будто забыв о существовании Александра и Аквамарины, которая села совсем рядом.
Первые звуки были робкими, но потом из ниоткуда появилась мелодия, увлекающая Сиэля за собой — задумчивая, полная тихой тоски и светлой печали. Он играл о собственных страхах, неловкости, инаковости; о холодной красоте марципановых планет и тепле спящей крольчихи. Он играл о себе.
Когда Сиэль закончил, Александр несколько мгновений стоял неподвижно, закрыв глаза. Потом открыл их и посмотрел на Сиэля.
— Да, — сказал он. — Это именно то, что я хотел. Ты будешь моим соавтором.
Он взмахнул рукой, и где-то высоко под куполом зажглись несколько прожекторов, выхвативших из темноты трапеции, кольца.
— Сейчас я покажу отрывок моего номера, а ты играй.
Александр отступил на несколько шагов, потом разбежался и легко, без видимого усилия, взлетел вверх, ухватившись за спущенную трапецию. Он повис на ней на одних руках, прямой, как стрела. Сиэль вздохнул и снова коснулся струн. На этот раз музыка была несколько другой — трепетнее, тоньше. Она вторила движениям Александра, его полёту, его ловкости, его невероятному таланту.
Александр отпустил руки и несколько секунд, которые показались Сиэлю почти бесконечными, словно парил в воздухе. Потом поймал следующую трапецию правой рукой. И в эти застывшие несколько мгновений Сиэль взял высокую звенящую ноту, которая задрожала — и отзвук её растаял, как будто её и не было никогда.
Александр двигался в странном гипнотическом ритме, то замедляясь, то вдруг взлетая в очередном акробатическом трюке. Сиэль своей музыкой следовал за ним. Он играл о лёгкости, которая рождается из абсолютной власти над каждым движением, о свободе на грани падения, о холодной красоте полёта.
Аквамарина сидела неподвижно, не сводя с Александра глаз, и на её бледном лице было выражение, которого Сиэль никогда раньше не видел. Она была невыразимо счастлива.
Внезапно Александр, совершив серию немыслимых вращений на кольце, стремительно полетел вниз. Сиэль оборвал игру, чувствуя, как ужас сдавливает виски. Но за секунду до того, как Александр должен был удариться о манеж, он плавно выпрямился и бесшумно приземлился на носки. Его дыхание было ровным.
— Ты остановился, — заметил он, глядя на Сиэля.
— Я… — У Сиэля не получалось подобрать слова. — Ты мог разбиться.
— Я всегда так делаю, — равнодушно ответил Александр. — В этом и суть. Зрители должны поверить, что сейчас случится страшное. А ты своей музыкой должен только усиливать это ощущение. А потом музыка должна превратиться в полёт.
Сиэль, у которого ещё дрожали руки, кивнул. Это было страшно, почти невозможно, и в этом была какая-то странная, искажённая красота.
— Через две недели, — сказал Александр, подходя ближе. Его лицо в свете прожекторов казалось высеченным из мрамора. — Только я и твоя музыка. Всё должно быть идеально. Точно. Выверенно. Сестра говорила, что стремление к точности у тебя в характере.
Сиэль посмотрел на свою лютню, на Аквамарину, которая застыла изящной марципановой куклой, на переноску, откуда доносилось недовольное сопение Маргариты, уставшей от непонятной полутьмы и странных звуков.
Сиэль думал о том, что боится толпы, сотен незнакомых, алчущих зрелища лиц; боится провала. Боится, что его музыка разобьется на тысячу осколков вместе с гениальным акробатом, который словно был сделан из мрамора или из стекла.
— Да, — сказал он. — Всё должно быть идеально.
Улыбка тронула губы Александра, и вдруг он стал совершенно другим, словно охваченный небесным сиянием. И его холодная странная красота неожиданно оказалась чарующе-прекрасной. Но потом он перестал улыбаться — и наваждение исчезло.
— Надеюсь, у тебя получится прийти завтра. В это же время. Нужно репетировать падение.
Аквамарина положила руку Сиэлю на плечо. Он слегка вздрогнул от её
