Кукловоды (серия "Кто ты?"-2) * добавлена 14 глава*

напоследок замки на дверях подвалов, подклетей, сараев и прочее такое по хозяйству. На громкий голос выглянул за ворота. Мастер Артемий на радостях всё сам и выложил: и про добрых людей, встреченных на постоялом дворе, и про золото, которым даже похвастал простодушно. Тут ты и решился. Пяток егориев, конечно, не столь уж жирная добыча, но старые привычки с навыками – они такие…
По изменениям угрюмого лица Никодима стало заметно, что на ум ему пришли некие новые соображения. Он повел плечами и равнодушно проговорил:
– Сейчас мы с тобою, княже, разговор ведем один на один. Ты знаешь, я знаю… Не спорю… Но это сейчас. По устроению твоему благородному вижу, что дальше-то ты пожелаешь, чтобы всё шло по закону – порода ваша такая. Но там против твоих теперешних слов другие мои слова будут. Ран-то, крови, следов удушения и иных увечий на теле Артемиевом никаких не сыскали. Посудачили, догадок понастроили, руками поразводили – с тем и схоронили. И еще: не боишься ли ты, княже, что я тебя тоже могу… Того… Как курёнка, по-тихому. А потом что-нить да придумаю – я мастак на придумки всякие. Что скажешь?
– Что скажу? – переспросил Кирилл. – Ничего. Лучше покажу…
Никодима отбросило к противоположной стороне светлицы, с силой шмякнуло о стену. Бревна сруба вздрогнули, зазвенело осколками упавшее зеркало. Огромным кулем съехав на пол, лавочник очумело помотал головой. Заперхал, держась за грудь и морщась:
– Го.. горазд… однако… Твоя взя… ла…
– Шею ты ему свернул, – как ни в чем не бывало продолжил Кирилл. – Мастерски. Ибо опыт в том изрядный имеешь, торговый человек Никодим. Еще со времен пребывания твоего в ватажке Назарки Ослопа. Когда мастера Артемия нашли под утро, тело его успело окоченеть на морозе. Потому не разобрались. Да и откуда в Марфином Уделе толковым дознатчикам взяться?
– Мелентий, сосед мой напротив, ничего не видел и не слышал, хоть и близ его забора всё оно было, – прохрипел торговый человек Никодим, вначале перебираясь на четвереньки, а потом и поднимаясь на ноги. – Так и скажет.
 – Конечно. Потому что знает о разбойничьем прошлом твоем и пока что боится тебя больше закона. Но это пока. Через часок-другой сюда прибудет целый караван Государевых людей. Очень толковых, даже мне редко приходилось видеть таковых. Из твоей же головы еще добуду имена тех, кто доселе может опознать торгового человека Никодима, как Хвата или Крутилу и все места неких тайных захоронок. Которые терпеливо дожидаются задуманного тобою блистательного будущего.
– Сяду я, княже… – сказал Никодим равнодушно. Не дожидаясь ответа, он тяжело проковылял к лавке у стены и опустился на нее. Опустив веки, помолчал какое-то время. После чего предложил безразлично:
– Могу послать людей вдогонку вдове и детям мастера Артемия. С большими деньгами. Надобно будет – с очень большими. Сверх того пожертвую на храм да всю бедноту Марфина Удела столько, сколько скажешь, княже.
– Не хлопочи о том. Без того богатства твои пойдут на всех нуждающихся и на прочие добрые дела. Люди, которые способны смыть с них кровь и зло, такоже сыщутся.
– Так как же мне дальше-то жить, княже?
– Всякий человек, который своими же руками строит дом для себя, пусть сам и думает, как коротать в нем свой век. Обо всем прочем уже сообщат те люди, которые вскоре придут за тобой. По слову и воле моим ты пределов подворья не покинешь и станешь терпеливо дожидаться их.
– А как же жена, дети, княже, – им-то каково теперь будет?
– Да, я дословно помню: жена Олюшка, а дети Егорша и Настасьюшка, девяти годков да седми. Трудно им придется, правда твоя.
– Звиняй, княже, супружницу и детей моих по-иному зовут.
– Знаю. Но я говорил о вдове и детях безвинно убиенного мастера Артемия. Когда-то давным-давно матушка твоя Збыслава ласково именовала тебя «медвежонок Ладо». А ты, слушая песню про серенького козлика, от которого волки оставили только рожки да ножки, горько и безутешно плакал. Не собираюсь укладывать в голове своей, как из «медвежонка Ладо» можно превратиться в Хвата и Крутилу. Я тебе в том не судья.
– Дак как же не судья ты, княже, ежели…
– Повторяю: я не судья! – оборвал его Кирилл непривычно лязгнувшим голосом. – Я всего лишь страж. А иногда – судебный исполнитель. Всё на этом.
Аккуратно прикрыв за собой дверь, он неторопливым шагом вышел за ворота. Брат Иов поджидал в седле, держа его гнедого в заводу.
– Я слышал звук сильного удара. – бесстрастно обронил инок. – Мыслю, никому не удалось уйти. Полегли все до единого.
– Брат Иов! – сказал Кирилл изумленно. – Пока я отсутствовал, ты успел научиться шутить! Чьи дары тому причиною?
– Наставники всегда хвалили меня за старание да усердие, княже. Теперь ко храму?
– Да. Чувствую, в скором времени уже наши прибудут.
– Тогда поспешим: не хвастать же потом перед Димитрием своими недоделками.
– Брат Иов, сегодня я тобою просто горжусь.
У притвора находились трое старушек. До появления Кирилла они весьма оживленно судачили о чем-то. После примолкли, с интересом наблюдая, как он поднялся по ступеням и безуспешно подергал за огромную медную ручку.
– А батюшки Александра-то нетути! – медовым голоском поведала баба в облезлой коровьей шубейке и бараньем каптуре. – Он ко владыке нашему Иоанну срочно призван был, давеча и отправился.
Кирилл без труда вспомнил ее: это именно она сообщила тогда об убийстве мастера Артемия, а после передавала вдове его кошель с деньгами.
Он подумал о чем-то, ухмыльнулся своим мыслям. Отойдя на край паперти и сложив руки на груди, замер в не совсем понятном ожидании чего-то или кого-то.
Вскоре в близлежащих домах дружно заскрипели двери, захлопали калитки; с обоих концов улицы ко входу в церковный двор поспешно и столь же дружно потянулись жители Марфиного Удела. Лица их выглядели отчасти испуганными, но преимущественно – озадаченными. Они определенно не понимали, почему вдруг им столь срочно, а главное, столь страстно захотелось собраться у храма.
Кирилл вознес руку, привлекая к себе всеобщее внимание, объявил:
– Знаю, что все вы сейчас немало смущены, люди добрые. Так вот, это я вас всех созвал. Не хочу, чтобы вы потом питались лишь слухами да чужими пересказами. Ведь лучше своими глазами увидеть и своими ушами услышать, что и как происходило на самом деле. Виноват, не происходило, а только должно произойти сейчас.
С последними словами он повернулся лицом ко храмовой двери. За нею раздались торопливые шаги и приглушенно защелкал железным язычком замок. Из-за приоткрывшейся створки появились краешек круглого настоятельского лица вместе с частью бороды. Выпученные от перепуга и полного непонимания глаза быстро окинули фигуру Кирилла на верхней ступеньке, обежали прилежащий участок двора и (уже изрядную) толпу прихожан на нем.
– Думаешь, ежели ты князь, то тебе можно врываться во храм Божий да бесчинствовать в нем? – сразу в полный голос заблажил отец Александр. – А ведь люд-то православный всё видит да всё подтвердит потом!
– Это я-то ворвался и бесчинствую во храме? – переспросил Кирилл с огромным изумлением и широко повел рукою, адресуясь ко всем собравшимся:
– Люд православный и видит, и подтвердит даже под присягою, что от меня до входа еще добрых четыре шага. А ты, батюшко, выглянул к нам из храма, в котором непонятно от кого заперся, самостоятельно и добровольно.
– Я не самостоятельно выглянул! – запальчиво заявил настоятель. – Я вовсе не желал того, однако ноги как-то сами…
Осознав, что слова его звучат глупо, он оборвал себя и умолк.
– Всяко бывает. Тогда спрошу при всем честном народе: а сейчас не изволишь ли выйти из храма полностью и ответить на несколько вопросов?
Явно против своей воли выбравшись наружу и притворив за собою дверь, отец Александр сделал два небольших и трудных шажка в сторону Кирилла.
– Прежде всего, дорогой батюшко, яви милость да объясни мне и прихожанам, зачем в свое время ты обманул бедного мастера Артемия, иконописца?
– Я не обманывал его! – завопил настоятель. – Люди добрые! На ваших глазах учиняется беззаконие! Пастыря, особу духовного звания, как распоследнего…
Речь его вдруг прервалась. Еще несколько мгновений губы продолжали шевелиться, но больше из них не вылетело ни единого звука. Несколько раз без толку открыв и закрыв рот, отец Александр в ужасе уставился на Кирилла. Который удрученно покачал головой и с большой укоризной промолвил:
– Ай-яй-яй… Врать-то – большой грех, батюшко. Тем паче особе духовного звания да еще и прилюдно. А уговор ваш был таков: с тебя причитались пятнадцать золотых егориев за полную роспись храма да сверх того деньги за написание нескольких икон ценою в три серебряных чекана каждая. Правдивы ли мои слова, отче?
Настоятель молча и угрюмо кивнул. Церковный люд, который жадно следил за разговором, отозвался возмущенным гудением. Кое-кто в сердцах едва не сплюнул себе под ноги, но спохватился, вовремя вспомнив, что пребывает на освященной храмовой земле.
– Вот и ладно! – раскатистым баритоном князя Стерха подытожил Кирилл и обратился ко всем:
– Какую итоговую плату на самом деле получил мастер Артемий, вы и без меня хорошо знаете. Сейчас вновь говорить о ней и поздно, и смысла нет. Мне же, батюшко, хочется услышать от тебя главное: почему ты так поступаешь с теми, кто трудится для Церкви? Ведь мастер Артемий был далеко не первым, обманутым тобою. Только ответствуй честно – сам видишь, к каким нехорошим вещам приводит вранье. Теперь говорить дозволяю и вместе с людьми слушаю.
Отец Александр поднял глаза на Кирилла, произнес обыденным голосом:
– Княже, да ведь тебе самому ведомо, что так делают все. Не я один.
– Верно, не ты один, – согласился Кирилл. – Но далеко не все. Известны мне и многие другие. А я так и не дождался ответа на вопрос: почему?
Отец Александр развел руками, с каким-то простодушием выдавил:
– Жена… Дети…
– Вот любопытно, – заметил Кирилл, адресуясь непонятно к кому. – Всякий раз в подобных случаях слышу о жене и детях. И отчего-то всегда вижу одно и то же: чтобы получше накормить да принарядить и без того сытых и одетых, непременно следует отобрать последнее у вовсе неимущих. Опять возникает вопрос: почему так? Ладно… На последние мои слова особо не взирай, отче, – не с тебя одного должен быть спрос за несовершенство мира сего.
За оградой вдоль по улице