В какой-то момент Вера обнаружила рядом с собой Грека, наблюдавшего за Стивенсоном цепким неотрывным взглядом так, что дыхание этого грузного мужчины вроде остановилось. Грек так же не был досягаем до разрушительного пекла, еще более испепеляющего в сравнении с солнечным жаром. И казалось, что Грека не было рядом физически, и тот, кого Вера обнаружила рядом с собой, представлялся ей фантомом, иллюзией, призраком, голограммой, находящейся в этот момент где-то на умопомрачительном для понимания отдалении сквозь пространство и время. Но Вера, кажется, могла видеть его физическую плоть сквозь время и расстояние, могла даже сказать, насколько далеко находился Грек от нее сейчас. И даже больше того: она будто могла видеть сквозь это величественное и могущественное (пусть и разрушительное) сияние. Не глазами, поскольку мозг бы ее не смог преобразовать отчетливый визуальный источник в изображение, и просто отказался бы воспринимать получаемую информацию. Нет, Вера видела то, что было по ту сторону света как-то внутренне, на уровне грубого примитивного воображения, как бы представляя себе, позволяя разыграться своей собственной фантазии, понимая, однако, что это было именно таким, и существовало на самом деле. И именно там и находился Грек, не знающий границ времени и пространства.
Там, по ту сторону разрушительного испепеляющего все сущее сияния, была черная Бездна. Именно ее голос передавал этот свет Стивенсона. И голос этот звучал еще ниже и страшнее, буквально превращая в самый твердый и холодный лед нутро и сознание физического тела, не защищенного каменным кругляшом с символом. И если бы Вера не держала бы артефакта в своих руках, она бы даже не почувствовала этого обледенения. Черная же Бездна, тем не менее, не была какой-то пустотой в привычном понимании этого слова. Черная Бездна обладала физической массой, физическим телом – огромным, каким-то выходящим за пределы ограниченности ничтожного человеческого рассудка. Даже свет Стивенсона, превосходящий земное бытие в тысячи раз, в миллионы раз мерк и безвозвратно таял на фоне черной Бездны. Ее можно было бы коснуться рукой, чтобы ощутить физически отсутствие в ней как холода, так и тепла. Ее можно было бы коснуться рукой, чтобы ощутить отсутствие ее самой. И все же она была настолько огромной, что, казалось, занимала все возможное и существующее в людском воображении пространство, хотя пределов пространства еще никому не удалось исчислить на всем протяжении истории людского существования, и где-то за Бездной таилось нечто еще более крупное, что Вера предвидела уже сейчас.
Но и черная Бездна, и то, что было за ней, обрели, вдруг, для Веры значение, намного, можно сказать, в бесконечное количество раз превышающее все то, что казалось важным ей прежде. Превышающее переживание за отца с матерью, за личную жизнь с мыслями и желанием родить ребенка, за собственное выживание в этом мире, за все те планы, которые могли бы быть у нее в будущем. Любимая семья, дом, труд на земле, чтобы все свое. Но нет, сейчас перед ней открылось нечто настоящее, подлинное, то, к чему она, кажется, стремилась с рождения. То, к чему она должна была стремиться, увлеченная, однако, чем-то иным. Чем-то ничтожным. Как те, о которых она узнала, благодаря Стивенсону. Те, чья суета, чья «деятельность», вроде бы имевшая огромное, даже единственное значение, на самом деле оставалась микроскопической, напоминавшей муравьиную возню.
Но там, в самой глубине черной Бездны пряталось и происходило нечто, что было нутром ее, ибо даже там была жизнь. Черная Бездна скрывала внутри себя такое же ослепительное сияние, достигавшее сознания Веры через гудевший и пришедший в состояние вибрации артефакт, с силой стиснутый ею в пальцах. Каменный кругляш так же принадлежал черной Бездне, был ее частью. Однако он не грозил и не стремился вырваться из крепкой хватки пальцев Веры, всего лишь приятно зудел и щекотал кожу, будто охваченный дрожью. Определенно он вошел в резонанс с проявившейся сквозь время и расстояния черной Бездной, обратившейся к Вере в момент происходящего вокруг нее хаоса. Она увидела все превосходство ее в существующем бытие, практически божественность, против которой чувствовала себя песчинкой в целом океане песка. Но вместе с тем, под впечатлением Веры от абсолютного превосходства черной Бездны над ней таилось что-то еще. Что-то, что требовало от Веры полного покоя и невозмутимости. Как если бы она понимала, что черная Бездна на самом деле так же ничтожна, такая же песчинка в том же самом песчаном океане, и это Вера довлела над ней полностью и беспрекословно. Оттого она видела нутро черной Бездны со всей ясностью своего ума, в мгновение ока обретшего хладнокровие во время обладания Верой каменным кругляшом с кругом и точкой внутри последнего. Будто артефакт изначально принадлежал ей, а если нет, то она однозначно обладала некими знаниями, позволяющими ей удерживать и контролировать дрожь его себе во благо.
Вера видела яркие цветные вспышки внутри черной Бездны, пронзающие мрак ее подобно каким-то молниям. То рождались и погибали миры, о которых упомянул Стивенсон, являющиеся копиями друг друга, но с самыми разными вариантами развития событий, непременно заканчивающимися одним и тем же исходом.
Была ли Вера хотя бы в одном из этих миров помимо того, что умирал на ее глазах? Очень может быть. Впрочем, сейчас она даже не задумывалась над этим предположением. Сейчас она чувствовала невероятную мощь, проходившую через все сокрушающее сияние, мощь черной Бездны, ожидавшей ее вне пределов стирающего мироздание в пепел света. Черная Бездна не просто призывала ее к себе, представляя свою собственную силу, заключенную внутри смертоносного для любого физического объекта, который мог бы оказаться рядом с этим гигантским монстром. Черная Бездна просто притягивала Веру в свое чрево, затягивала неспешно и уверенно, будто проснувшийся после бесконечность лет спячки и до ужаса голодный хищник, от которого невозможно сбежать. Вера оказалась во владениях его, поглощенная светом Стивенсона, за которым начиналась территория черной Бездны, и больше не было ничего, что могло бы отделить их друг от друга. Мир Веры был ее миром, ее неотделимой частью, как и все подобные миру Веры другие миры.
Она ДОЛЖНА БЫЛА выйти за пределы бушующего сияния, за пределы умирающего бытия, которому больше не принадлежала. Да и принадлежала ли она этому миру вообще хоть когда-нибудь? Камень в ее руках словно подменял ее, заменял прежнюю Веру кем-то другим, кто обладал ее плотью и кровью, чувствами, эмоциями, наконец, сознанием. Камень в ее руках как бы дополнил ее, будто она всегда испытывала некую недостачу чего-то в восприятии самой себя, и не обращала на это никакого внимания, не замечала, занятая обыденностью собственного существования. Камень в ее руках обладал своей собственной силой, открывшейся Вере в определенный момент времени при определенных обстоятельствах. И на интуитивном уровне она чувствовала, что так не должно было быть в подавляющем большинстве случаев при передаче информации от работника корпорации выбранному объекту. Да, камень с символом являлся одним из бесчисленного множества подобных ему камней, но в отличие от них содержал в себе нечто такое, чего в нем изначально просто не могло, не должно было быть. И Вера понимала, даже знала, призываемая черной Бездной сквозь время и пространство, что таких, особенных артефактов было намного больше, чем один, несомненно, предназначенный для нее.
Желто-зеленое сияние охватило его под длительным воздействием сияющего пекла, сжигавшего знакомый Вере с детства мир. На самом деле, с артефактом не происходило ничего подобного, и она это знала, как знала и о том, что в голове ее происходили изменения, заставлявшие кругляш с символом сиять медленной и плавно пульсацией. И оттого черная Бездна все быстрее затягивала молодую женщину в свое чрево, вытаскивая из-под власти разрушительного света, становясь все более важным и единственным, что Вера должна была воспринимать со всей ясностью своего ума и принять каждой клеточкой своего тела.
2. Как Феникс
По всем правилам сновидений она должна была бы проснуться в этот момент, и так было бы логичнее всего в конце этого захватывающего действа, погрузившего Веру как персонажа в черную Бездну, откуда нельзя вырваться. Свет, наконец-то, померк, оставив ее посреди бесконечных кругляшей с точкой внутри круга, как если бы она оказалась посреди каменной равнины, лишенной видимых границ. Тьма окружала Веру, но она видела во тьме так же отчетливо, что и при свете солнца. Глубочайшая тьма заменяла солнечный свет вокруг, то и дело пронзаемая вспышками света самых разных цветов и оттенков. Все равно, что темное помещение с богатой иллюминацией и полным отсутствием звука. И где-то в глубинах его находился целый мегаполис из слившихся в единое целое зданий. Можно сказать, это было одно огромнейшее здание, простирающееся вверх, вниз, в стороны насколько хватало глаз, скрывающееся и меркнувшее далеко в царстве тьмы черной Бездны. И далеко не всем таким, как Вера, имевшим особые привилегии, позволено было увидеть его. Она, правда, еще не до конца понимала, в чем именно заключалась ее особенность от большинства носителей сведений для корпорации, полученных от работяг вроде Стивенсона. Как никогда прежде ее интуиция была обострена чуть ли не до предела сейчас. И те мысли в результате первых впечатлений, которые приходили к ней в голову, были подобны непреложным истинам и неоспоримым фактам. И по той же причине ее особенности Вера не встретила никого подобного ей, призванного черной Бездной «Феникса Альфы», кто был бы столь важным, что и она сама. Она вообще не встретила никого из тех, кто был таким, как она – выбранным для передачи информации.
[b]Однако прямо сейчас к ней навстречу приближался человек в строгом костюме и туфлях, ничуть не мешавших ему двигаться по бесчисленным камням. Монолит мегаполиса находился от Веры на значительном расстоянии, на охренненно значительном расстоянии, и неизвестно, сколько времени ей бы потребовалось на то, чтобы преодолеть его исключительно ногами. И это
