А еще я учился музыке и брал частные уроки. В музыкальную школу я не ходил. Меня учил композитор и регент церковного хора Никифор Акимович. Он получил образование еще при царе до революции, у него борода как у Деда Мороза, и прожил он сто один год. Он учил меня музыке, пению, сольфеджио, на клавире и готовил из меня регента церковного хора. В шестнадцать лет он первый раз разрешил мне дирижировать во время службы церковным хором, исполнявшим хорал Бортнянского «Отче небесный. Боже Могучий».
У меня до сих пор дрожь волнения по всему телу, как я мог не испугаться и не испортить все. Просто он был хороший учитель, который всегда рядом и поддержит. Очень важно иметь рядом хороших учителей, которые тебя направляют и поддерживают. Я надеюсь, у тебя хорошие учители по живописи, в жизни, в школе, в семье. Последние дни я часто думаю о тебе, о твоем недомогании и твоем будущем. Мне нравится, что у тебя есть четкое представление о жизненных ориентирах. Ты можешь отличить главное и второстепенное. Ты отметаешь то, что сейчас тебе не актуально. А самое главное сейчас – это разобраться с собой и со своим здоровьем. То есть привести в порядок свои мысли, успокоить эмоции, вылечиться от неврологического недомогания, приобрести душевное спокойствие. Мне кажется, что если в душе будет спокойно и убежит всякая тревога – тогда и ты станешь здоровой. Береги свою душу от волнений и соблазнов.
Береги свою голову от дурных мыслей. Ограждай себя от тлетворного влияния пустых и болтливых подружек. И ты увидишь, как твоя душа оживает, расцветает, мысли будут радоваться юности, светлому будущему. Я молюсь за тебя.
Да благословит тебя Господь.
Твой дедушка Коля.
***
Папа сказал мне вчера в кухонном вечернем разговоре что у меня в голове мыльные пузыри. Ха-ха, как легко почувствовать себя ничтожеством. Нужно просто поговорить с папой. Завтра выезжаю в Конаково, может, станет лучше. Если есть кто из Конаково – погуляйте меня немножко. Нет-нет, я не боюсь одиночества, просто интересно: куда нормальные парни подевались? Я получаю вопросы типа:
– У тебя бессонница? А в чем она проявляется?
Или:
– Я хотел бы у тебя спросить – например, если бы я был девушкой, ты бы со мною стала разговаривать?
Или:
– Почти закончили ремонт, наверно, скоро мебель перевезут.
Голову взрывает все происходящее. Нет, с девочками определенно лучше. Ты злишься, укоряешь меня, ты говоришь, что я злая и нехорошая. А я просто растерянная. И знать не знаю, что творится в твоей голове и что там сотворится в следующую секунду. Я боюсь тебя, боюсь твоей непредсказуемой реакции. Так что, если ты не понимаешь – я вряд ли смогу объяснить. Остаться друзьями? Развести маленький огородик на остывшей лаве угасших чувств? Нет, это не для нас. Так бывает после мелких интрижек, да и то получается пошловато. Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец. Ты отобрал мою мечту: дом с красной крышей. Я хочу жить. Не вздрагивая, не оглядываясь. Я хочу жить так, чтобы мое дыхание было глубоким, ровным. Я хочу жить так, чтобы каждая ночь была наполнена здоровым сном, а не вскрикиваниями из постели и замиранием сердца. Я хочу жить так, чтобы каждое утро начиналось с чистых и добрых мыслей, а не давило на черепную коробку стотонным грузом. Я просто хочу жить.
Чердак с красной крышей
В какой-то момент, даже не помню, когда точно это случилось, – помню только, что летом, лет десять мне было, мы с подругой обнаружили отличный чердак. Подруга жила на пятом этаже, и дверь ее квартиры была как раз рядом с заветной лестницей, ведущей на крышу. Так вот, над люком, в который упиралась лестница, был маленький домик, почти как у Карлсона. Там мы и обосновались. Долго и заботливо вычищали его от песка и голубиных перьев, сооружали какие-то малюсенькие лавочки из досок и кирпичей.
А вокруг была огромная плоская красная крыша. Даже воздух там был особый, и чувствовалось в нем небо острее. И мы ощущали себя обитателями огромного летающего корабля, плывущего над родным городом. А рядом были другие корабли, на которых порой мелькали свои матросы. Дух захватывало, и голова начинала кружиться – и мы жались сначала к стенкам нашего домика, потом к вентиляционным трубам, а там и до самого края добрались. А внизу были люди, знакомая улица, знакомые деревья. И ведь никто из них даже не подозревал, что мы смотрим на них, внимательно, пристально, особо. И от этого в груди рождалось непередаваемое ощущение счастья и трепета. И вот там у меня родилась мечта о собственном доме с красной крышей. Я рассказала своей подруге. И мы начали мечтать о собственном доме с красной крышей.
Это был целый мир, куда мы потихоньку стали приглашать наших близких друзей. Как-то мы были там с моим братом Димой, гуляли по красной крыше, и я на ходу сочиняла ему самые разные истории. Некоторые герои этих историй были придуманы еще раньше, дома, некоторые возникали и оживали прямо здесь, именно в этом небесном мире. И мой брат (сколько ему было тогда? Двенадцать?) верил мне, когда я рассказывала ему, что вот сюда по вечерам приходит Спиноза, а прям тут и сейчас сидит невидимка Карлсон.
Мы бывали там и в жару, и в дождь, а потом и зимой. Когда выпал снег и местами образовался лед, мы раскатали эти маленькие катки и целыми днями пропадали на крыше, скользя и веселясь среди белых искр. Иногда, правда, эти самые искры, легкие и пушистые, мы сбрасывали вниз, на телефонную будку – вполне безобидное хулиганство – и тут же прятались за красным карнизом. От этого тоже возникало особое ощущение баловства и какого-то лукавства, тайны какой-то, что ли. Особый, необычный, радостный, искренний и неподдельный то был мир. Мир, который мы сами придумывали, который рождался на наших глазах, из нас же самих. Мир детства, обостренный ощущением высоты и тайны, – взрослые поначалу даже не подозревали о том, что он существует, что он есть у нас.
Но то, что для нас было высотой, небом и восторгом, стало для них опасностью. И то, что для них было здравым смыслом и очередным запретом, для нас стало утратой особого мира, особого взгляда. Здесь я впервые ощутила себя крылатым ангелом, который может через открытую форточку наблюдать чужую жизнь. Изучать, задерживаться, помогать, корректировать, вершить судьбы через открытую форточку души. У меня это получалось неплохо, потому что у подружки дух захватывало, когда я ей рассказывала про каждое открытое окошко и про того, кто живет за окном. Она мне верила. Потому я была очень убедительная и рисовала картины в красках.
Дорога на красную крышу оборвалась, люк заколотили, а мы свыклись с «земной» жизнью. А когда однажды через пару лет снова довелось попасть на чердак, ощущение пустоты, холода и неуютности вымело нас оттуда насовсем.
Я не хочу тебя видеть. Более опустошенной уже быть невозможно. Не в плане стрессоустойчивости, а в плане эмоций и чувств. Я никакая, я просто никакая.
Я кончилась, и я опустошена. Ничего ни к кому не чувствую. Ни дружеского, ни тем более романтического. Я сама себя гуляю. Я сама себя танцую. Но сама себя не понимаю. И, наверное, даже знаю не до конца. Желаю снова танцевать до бессилия без тебя. Только я и музыка. И плевать на взгляды и прикосновения. Мне просто никак. Я обязательно отсюда уеду.
Мне снился дождь. Теплый, чистый дождь. Я стояла под ним, или шла, или мокла, не помню. Помню, как чувствовала его. Но это под утро. Не спать полночи – это безумие. Мне кажется, так сходят с ума. Мысли мечутся в лабиринте непонимания, и каждое слово, кинутое в адрес друг друга, загоняет и наслаивает все больше проблем и дум. Это как расширяющаяся спираль бесконечная. А через два часа ты уже не можешь вспомнить ничего, и остается лишь смысл, и, как правило, совсем не тот, что хотели донести. Как воспринимаются слова? Они додумываются, искажаются, переосмысливаются, нагромождаются разными логическими цепочками – и все, на выхлопе осадок. Это непонимание, паранойя, страх, неуверенность в себе.
Все, что происходит, – усталость, ненависть и острое чувство, что там меня не ждут, в этой комнате, в этом длинном коридоре желтого цвета и с множеством синих дверей с номерными знаками.
Дома начинаю грустить, все такое родное и свое, что ты, приехав, понимаешь, что через какое-то количество часов ты уедешь опять. Скучаю по дому, по своей комнате, кровати, страусам, по папе с мамой, Асе, кошке, балкону, по любимому балкону. Все, что есть у меня там, этого нет у меня. Иллюзия того, что есть у меня. Всего этого нет. Я часто думаю о том чувстве, которое мы называем любовью. Можно любить природу, животных, весь мир, всю Вселенную. Любить и радоваться. Эта любовь доставляет удовольствие от соприкосновения с прекрасным. Наслаждение – от понимания, что ты – частичка этого мира. А значит, так же прекрасна. Эта любовь взаимна. Потому что все вокруг тебя вибрирует в унисон, наполняя, заменяя, гармонируя. Почему с людьми все не так?
[justify]Мы не живем в гармонии постоянно. Только мгновениями мы ищем то, что не в нашем воображении существует, а в реальности. Мы пытаемся любить другое мыслящее, чувствующее существо и надеемся, что оно думает так же, видит то же. Но реальность такова, что мы не должны думать одинаково, жить одинаково. Наверное, только понимать друг друга – необходимое условие любви. Понимать, принимать, доверять и уважать. Как зальет тоска половину груди, и прошепчешь смерти – «уйди, уйди», обещаешь – встану, говоришь – совью норку маленькому муравью. Вся большая жизнь за такой размах, потому что камень в груди размяк, потому что хочется ног в росе, потому что хочется жить как все. Убаюкать боль, отцепить балласт, у меня дефицит беспричинных
