Вот неполный список моих прозвищ. Пишу с большой буквы, ибо все прозвища – свои, родные. Изгалялись мальчики, конечно, самый высокий из которых был ниже меня на полголовы. Помню, ходила по улицам и рыдала – Боже, я уже никогда не буду ростом сто семьдесят сантиметров. Какой ужас. Каждый новый сантиметр в плюс воспринимался, как национальная трагедия. «Щаз» расскажу страшную тайну, никто, кроме моей мамы, не знает. Мы даже ездили в Школу роста, где все себе рост вытягивают. Там была методика по уменьшению роста. Какой бред, Господи. Голову надо было лечить, голову. Так вот, по методике надо было много времени проводить стоя на голове. Это, видимо, и помогло моим несчастным, затюканным одноклассниками мозгам. Стоять на голове мне быстро надоело, и я решила действовать кардинально. Подошла к главному и спросила, зачем они меня травят второй год?
Он так растерялся, что ничего не ответил. В этот же день все и закончилось, как по волшебству. Да, вся мудрость оттуда. И вообще, я тогда всю дорогу думала, откуда берутся нормальные парни, если в школе с тобой учатся одни покемоны. Но я никого «шибздиком» не называю, помню о тяжелом детстве, однако.
Комплекс второй. У меня зрение минус один. Для тех, кто не в курсе, как это, предлагаю подойти к остановке из оргстекла и внимательно вглядеться через последнее в окружающую действительность. Примерно так я вижу без очков. Но. Вся беда в том, что в очках я похожа исключительно на учительницу младших классов. Ибо это все-таки старшие классы. А младшие, кроме как с мамой, никаких ассоциаций не вызывают. С учетом Доски и Оглобли, получить прозвище еще и очкастой змеи мне совсем не хотелось. И поэтому я героически ходила без очков. Естественно, никого узнать я была не в состоянии. Поэтому ходила по коридорам школы с улыбкой дебила – типа незнакомые не поймут, а знакомые решат, что им улыбаюсь. Позже выяснилось, что улыбалась я все-таки не очень удачно, потому как большинство считали меня высокомерной, смотрящей сквозь людей и заносчивой теткой. Вот такая жесть.
На каникулах после пятого класса я благополучно вставила себе линзы (мама настояла), и о том, что у меня плохое зрение, практически никто не знает. Так вот, на днях я рассталась со своим последним комплексом. В общем и целом, хочу сказать только то, что все люди прекрасны, и лечить надо голову в первую очередь. А когда с головой все в порядке, есть уверенность в себе, а там будь ты хоть кривоногая и косоглазая, при наличии харизмы, уверенности в собственной неотразимости и обаяния никто этого и не заметит.
Сейчас принято считать, что ребенок, даже подросток – всегда априори не виноват, виноваты окружающие взрослые. Но это стереотип мышления. Встречаются дети порочные, лживые, злобные, безжалостные, лишенные эмпатии чуть ли не с пеленок. И они дадут фору любому потенциальному развратителю. Чучело похожее из меня выросло. Я деспотична и безжалостна к своим родителям. Я требовательна к своем двум Надеждам (учительница и «соседка этажом ниже»). Я искусный манипулятор для своих подруг, пользуюсь их слабостями и шалостями. Я искусней любого обманщика малолетних, потому что знаю кнопки и секретики, на которые надо давить пальцами и глазами. Никто еще не догадался и не увидел во мне потенциал колдуньи. Доброй колдуньи. Я же не со зла манипулирую сознанием подруг, а для развлечения, для дневника. И потом записываю. Тайком от родителей прочитала свой эпикриз из больницы. Ничего там такого нет. Просто я ребенок Индиго, и они меня пичкают антидепрессантами, чтоб я не так быстро соображала.
Где-то я прочитала, и мне понравилось.
Вот наблюдения. Не мои. Чужие. Заглядывать в чужие глаза, заглядывать в чужую душу. Покопаться в сумерках и дебрях несостоявшейся любви, вожделения, страсти, стать невидимкой и наблюдать через окно чужую жизнь. Это мое любимое занятие – наблюдение. Я представляю себя ангелом-невидимкой, который летает от окошка к окошку и пристально в упор рассматривает голые торсы, лица, судьбы молодых и старых. Не только наблюдаю, но классифицирую, даю ярлыки и оценки.
С этим бы я пошла, с этой я бы обнялась, а этого бы убила. Нравится мне быть Богом. И вершить чужие судьбы. Мне за это ничего не будет, я же Бог. Или Ангел Божий. Ангелу все можно. У него нет страха летать, у него нет боязни быть разоблаченным и покаранным. Именно безнаказанность и скрытность дают мне энергию для манипуляций подружками. Они этого никогда не узнают. Я манипулирую мужчинами, парнями, мальчиками. Управляю их мужскими достоинствами силой мысли. Они прыгают, спят, смеются, вожделеют по взмаху моей дирижерской палочки. Вверх – они поднимаются на цыпочки. Взмах вниз – они опускаются на коленки. Мои дирижерские способности оттачиваются – движение вправо, и очи их почти выскакивают из орбит, чтоб лицо прямо перед дирижером было, а глаза справа от них. Взмах влево – глаза из орбит влево, но лицо прямо. Послушные парни. Мне нравится быть дирижером мужского хора.
Это меня заводит. Причем, я хорошо понимаю тайные помыслы хористов. Их Бог такими не создавал. Они сами стали такими грязными и порочными, с гнильцой в душе. Мы едим сначала крошки безвредные, пыльные, смрадные, вожделенные. Ну, прогрызть друг друга можем, каждого кавалера надкусить и бросить. Измочалить и послюнявить, покопаться в грязной чужой душонке. В бутылку души с подсолнечным маслом можем залезть и там застрять, разглядывая гуано чужое, пахучее. А вот какую «пользу» они при этом приносят? Они бесполезны. Таких в утиль, из сердца вон. Я долго думала на эту тему и поняла, что не нахожу ни одного полезного аспекта в существовании бесполезных подруг. То есть если бы их можно было просто отменить, то ничего бы в экологической картине мира не изменилось бы. Как говорил наш учитель зоологии в школе: «В птицах есть еще и эстетическое значение». А в мышках полевых нет. Они, серые мышки, бесполезные, статисты.
Еще одно письмо от деда.
Здравствуй, моя дорогая Нюта.
Отгремели новогодние салюты и закончились рождественские праздники, начались будни, я снова в больнице на обследовании. Прошел курс лечения, и врачи хотят понимать динамику болезни. Это можно узнать только сбором анализов и обследований, которых у меня по десять штук в день. Чувствую я себя хорошо. Аппетит отменный, и врачи говорят, что у меня стабильно положительная динамика на выздоровление.
Надеюсь, скоро увидимся, так как и ты пошла на выздоровление. По-моему, сегодня обещали тебя выписать домой, по крайней мере, я слышал разговоры о выписке сразу после праздников. Вот праздники кончились, и скоро ты будешь дома. Ах. Милый дом. Когда долго отсутствуешь и уходишь из дома, потом возвращаешься, то даже запах квартиры сладкий и приятный, воздух щемяще знакомый. Все укромные уголки твоего родного гнездышка кажутся раем на земле.
Хочется подойти к каждой вещи и погладить ее, хочется все обнять и поцеловать с нежностью. Когда мне было тринадцать или четырнадцать лет, я тоже вел дневник и записывал свои мысли. Они помогали мне формировать свои ориентиры и ценности. Если будет интересно, то дам тебе почитать дневники юношеские. Мечты мальчишеские. Они немного отличаются от девичьих мечтаний. Например, в пятом и шестом классе все мальчишки грезили мореходкой. Одна мореходная школа, в которую брали сразу после восьмого класса, была в Одессе. Мы узнали адрес мореходки. Строили планы о кругосветном путешествии. Из всего класса только один стал моряком – мой друг Петька Андрейчук. Не совсем моряк, а кок – повар на рыболовецком траулере. В седьмом классе у нас было увлечение собрать детекторный радиоприемник из проволоки, катушек, грифельного карандаша, лезвия, прищепки, изолятора, динамика. Все было дармовое, ничего не надо покупать. Динамик во вторсырье раскурочил и проволока там же. Нужно было намотать катушки две, так, чтоб одна катушка вставлялась в другую. Делали это с помощью карандашей и бумаги. Антенну протягивал от черешни к дому. Это оказалась самая тяжелая работа. Провод рвался, путался, падал. Провода соединяли скрутками без пайки. Сигнал не проходил, потому что контакты надо было зачищать. С зачищенными контактами вот это нагромождение проволок, карандашей, бумаги с динамиком сначала скрипело, потом гудело, потом завывало и – о чудо – заговорило. Радиостанция «Маяк». Только одну станцию оно ловило, это чудо-изобретение радиотехники твоего дедушки в юношеские годы. У нас был свой дом с огородом и садом, а в саду времянка, где я летом спал один.
[justify] Обиделся на всех и ушел в летнюю беседку. За что обиделся, даже и не припомню. А чаще всего от обиды залезал на черешню и там сидел и думал, как они все будут меня искать и плакать, и просить: «Коля, вернись. На́ тебе, покушай. На́ тебе это. Возьми то». Всегда любил один быть и не любил шумные компании, искал уединения, чтоб никто над душой не стоял. Не всегда получалось, потому что вокруг братья и сестры, родные и двоюродные. Но вспоминаю, что становление личности и характера было как раз где-то в тринадцать или четырнадцать лет. Может быть, пятнадцать. Тогда хотелось убежать из дома, наделать глупостей, стать знаменитым, совершить геройский поступок. Но надо было учиться, сдавать экзамены, помогать родителям воспитывать младших сестер Любу и Марию. А еще у нас хозяйство было: две козочки (козла не было), пятнадцать кроликов, двадцать курочек и тридцать соток огорода, который надо культивировать для сбора урожая. Но самое яркое воспоминание – это черешни. У нас было пять черешен, и все разного сорта, разного цвета, разного размера и формы, разного созревания, начиная от самого раннего мая до позднего июня. Черешня – это сказка детства. Это целый мир. Со своими драмами, влюбленностями, шалостями, путешествиями и приключениями. Сколько эмоций осталось там на черешнях: угловая, средняя, маленькая, горькая, поздняя. А еще в соседнем дворе рос роскошный столетний каштан. Он был, наверно, самый старый во всем городе Бориславе, где я родился. Какие там каштаны были – царские. Мы с
