Поднявшись к себе на чердак, Эрмингарда рухнула на пол, обессиленная минувшим борением. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы безоружной встретиться с бабкой и одолеть её одной лишь силой духа. Тем слаще Эрмингардова победа. Однако расслабляться ей не след. Сам факт её существования – не говоря уже о триумфальном возвращении в Кунигундову избу – оскорбителен для ведьм. Это плевок в их коварный замысел и открытое объявление войны. Вещие сёстры не простят того, кто посмел бросить тень на их колдовское могущество.
Отринув до времени эти тягостные помыслы, рыжая хотела уж было укладываться ко сну, да с трепетом приметила подозрительное шевеление под одеялом, вздыбленным горою над ейной кроватушкой. Сорвала покрывальце опасливо, наготове будучи к новым бабкиным каверзам, и узрела, зело изумлённая, того самого жабьего королевича, с коим имела знакомство давеча. Гость непрошенный, развалившись на постели девичьей несусветно распухшим чревом, испоганил-измазал её пакостной слизью, от лицезрения которой к глотке Эрмингардовой подкатила желчь. Обомлела девица, так что и слово из уст не сронить. А этот мокрющий брюхан повернулся лениво, похотливо поёрзал телесами на изгвазданных простынях и проблеял масляным гласом, ещё боле прежнего схожим с человечьим:
– Ми-и-илая! Пом-м-мо-гу-у-у! Я м-мо-гу-у-у! М-мно-о-гое! Поп-про-о-оси! За-а-ащищу-у-у! Од-дарю-ю-ю! Об-б-бласка-а-а-ю-ю-ю! Ми-и-илая! М-м-о-я-я! М-м-о-я-я!
– Ах ты, поганец смердящий! – вскричала мелкая, через тошноту наблюдая, как жабчик сквернит её ложе, блазня молодушку ниспасть в постылые объятья. – Али за дурёху малоумную меня принимаешь, коли чаешь, что я тебя, паскудника, сызнова лобызать пожелаю? Нешто, думаешь, мне безызвестно, что трёхкратным целованием подтверждается брачный договор с вашим племенем, опосля коего тащите вы своих горемычных невест в адово царство? Не бывать сему! Пшёл отсюдова прочь, потаскун, покамест пузо цело!
Но млеющий от пылания любовного прыгун, нимало не устрашённый смутными угрозами хрупонькой девоньки, расплылся в издевательской ухмылке да срыгнул ей на подушку златой самородок с два мужицких кулака величиной.
– Од-дарю-ю-ю! Об-бласка-а-ай м-меня-я-я! М-м-о-я-я! М-м-о-я-я! Ми-и-илая! ! М-м-о-о-о-я-я-я! – точно дразнясь, твердил квакуш и изверг из себя пару радужно блистающих адамантов.
– Чёрта с два я твоя!!! – рявкнула не на шутку разъярившаяся малявка и пошарила взором вкруг себя в поисках пригодного к его убиению орудия.
Да как назло ничегошеньки к сему потребного у ней на чердачке не имелось. Даже самой завалящей метёлки нетуть. Но клокочущий гнев не позволил рыжей отступиться от затеянного и, со всего маха вдарив пяткой в стену, вышибла она досочку соразмерную её рученьке от плеча до запястья, да и кинулась на срамника с воплем:
– Ну ща я тебя так «обласкаю» – ввек чёртову внучку не забудешь!
Однако ж бородавчатый ухажёр увернулся от её удара и попутно попытался обвить девичью лодыжку длинным, словно гадючье тельце языком. Сим-то он себе самому и насолил изрядно. Придавила тут девушка стопой босенькой язычище жабий и проткнула ему брюхо острым, аки меч краешком доски. Только ранёхонько победе своей рыжая обрадовалась. Не глядючи на дырищу в утробе, из коей вываливались наружу комья густой гнуси, золотые монеты и непереваренные опарыши, исполинский жабёнок бодро сиганул вспять, а засим с разгону вскинулся на Эрмингарду с намерением свалить ту с ног. И всё ж устояла, с рёвом и бранью упёрлась пятками в пол, ободрав их до мяса под напором грузного брюхана, навалившегося на неё распоротым чревом. Извернулась, раскрутилась, вцепившись в его тощие лапы, и выпихнула смрадную тушу в окно. Мигом свесившись с подоконника, в ожидании узреть его разбившимся вусмерть, девочка разочарованно выругалась. Пластично скаканувший от земли, жабий королевич побёг прочь, продолжая ронять из себя всяческую скверну, пока не скрылся в чаще. Вот вам и лягушка – рваное брюшко. Раздосадованно оглядев своё осквернённое обиталище и обмаранную истечениями жабьей плоти постель, Эрмингарда замыслила обосноваться на ночёвку в сарае. Было бы ещё недурно отмыться да переодеться, но на это у малой не осталось сил. Ну, подумаешь – жабьи кишки! После того, как её вылизало неведомое дивовище из чащи, после того, как она перемазалась свежей кровью, примеряя дьявольское платье, рыжая стала гораздо покойнее прежнего относиться к сродным невзгодам. При таковском житии ужо не до брезгливости. Продолжая неосознанно прижимать к груди свою ратную досочку, девушка улеглась на солому да не запамятовала допрежь того очертить ночлежное место магическим кругом с пришептанием обережным на тот случай, коли Кунигунде вздумается полночным часом отмахать её буйную головушку топором. Отсыпалась долгонько да взахлёб. Утомила её изрядно суетная свистопляска последних денёчков. Как глазоньки продрала, лежала недвижно, кровлю прохудившуюся взглядом расцарапывала, думками унывными терзаемая. И нежиться б девице ещё не един час в полудрёме, да тут какое-то неуютное чувствование у ней в затылке приключилось. Пошарила дланью под коврищем своих локонов и нащупала там уже знакомый ей предмет. То самое дивое ожерелье из прельстительно сверкающих камений. Так знать, Тому даже и магический круг не преграда, коли он и сюды просунулся? Будто мало ей давешнего квакыша с его гадостными подношениями. И всё-то они Эрмингарду блестящими побрякушками искусить тщатся, словно она сорока.
Всё трясясь от гневу, метнулась девочка на двор да, отшвырнув от себя наотмашь драгоценное колье, проорала в сторону мертвенно притихшей чащи:
– Забирай себе своё! А ко мне лапы поганые не тяни! Не надобно мне отсель твоих чертяцких даров! Слышал?! Убирайся к дьяволу! И не смей впредь за мной по пятам шастать! А не то… не то я… я на тебя порчу ведьминскую наведу! Лютую! Уразумел, лиходей?!
Лес ответил ей гробовым безмолвием, каковского при ясном полудне в тутошних краях нипочём не случалось. Безусловно, запугивать Духа Дубравы какой-то там порчей, которую, к слову, Кунигундова внучка отродясь наводить не умела, было попросту смехотворно. Но что ещё она может противопоставить его всемогуществу, кроме своего по-детски сумасбродного злобства? На сём мелкая не остановилась и, дотошно опустошив свои заветные тайники, выволокла бережно хранимые безделицы, коими Лесной Див одаривал её сызмала, да сложила из них впечатляющий кострище позади терема. Запалить-то их работёнка не великая, да худо иное. Заслезились знатно глазки девичьи, и вовсе не от дыма, что взвился над её костерком, а от боли, от душевной. И ведь не вещички пустяковые, не все эти ленточки с бусинками, не игрушечки да диковинки небывалые оплакивала она нонче. А заныло её сердце в обиде за поруганное мечтание о любезном друге лесном. Какой же он отсель ей друг? Нет, не станет Эрмингарда водить дружбу с убивцем, коий в насмешку вручил ей выкрашенное кровью платье, будто справляя супротив её воли дьяволово венчание.
Помотала головушкой яростно, кулачки сжала малюсенькие. И хоть костерочек Эрмингардов уж затухал помаленьку, но вот душащее её негодование разгоралось всё пыльче да жарче. Люто осерчала девица. И на проклятую каргу с её товарками, и на чудище из глухомани, а сильнее всего на собственное слабосилье и неразумность. Тут-то и вспыхнула пламенем в её разуме мысль дерзновенная. И вот уж перевела девушка взор по-тёмному торжествующий на Кунигундов вертоград. Разве можно измыслить месть злее, чем надругательство над бабкиной святыней? Ведьмин сад ограждён пуще княжьих хором – частокол вдвое выше роста человечьего, решётка частая, так что и кошке не протиснуться, и вся заросшая, сродной дикому плющу, багряной листвой, что щерится ядовитым шипом. Но коли рыжей ход туда заказан, есть всё же гость, от коего не уберечься даже бывалой ведунье. Для сей потехи даже не надобно обладать колдовскими умениями. Высекла искорку, запалила стебелёк, и вот уж занялось дьявольски развесёлое полымя над садом. Одно лишь мелкую чертовку тревожило: как бы старуха прежде времени не заприметила пожар да не успела его затушить. Однако ж Кунигунды было не видать, а огонёк меж тем на радость юной поджигательнице полыхал бойче бойкого. И ну, негодяйка, гогочет, и ну, бесстыдница, пляшет от ликования. И прямо посередь её празднования недоброго из глубины запечатанного вертограда послышался нечеловеческий стон, перестающий в полный муки плач и вопль. Поперхнувшись собственным смехом, словно рыбьей костью, девочка захолодела сердечком от осознания содеянного. Нешто там внутри таилось некое живое существо? Судя по звукам, даже не в едином числе. Зверочки, что ли, какие-то там поселились? Но нет, то не звериный крик. Нечто разумное, наделённое душой, но уже исторгнутое из людского рода, чуждое жизни – оно истошно завывало многоголосьем в предсмертной агонии. Несносно воссмердело палёной плотью. Придя в ужас, Эрмингарда рванула было к ограде, вот только разгулявшееся пламя едва не опалило её саму при первой же попытке приблизиться к сотворённой ею преисподней. Ей не удастся проникнуть внутрь и уж тем более спасти того, кого пожирал сим мигом ненасытный огонь. И бессильная исправить своё нечаянное злодеяние, девушка в слезах бросилась прочь под тенистый кров дубравы. Гонимая стыдом и страхом, она убегала без оглядки, а посему не узрела, как над садом всклубились туманным облаком размытые образы отрочьи, чьи очертания вмиг развеял северный ветер. А стенания их боли обратились благодарственным псалмом. И восплакало небо благостным дождём, и привольнее стало дышаться в мироколице, точно на земле хоть на самую чуточку поубавилось страдания. Но рыжая, не разумея смысла произошедшего, была безутешна. Что же она натворила? Кем были узники Кунигундова сада? Ужели Эрмингарда и сама сделалась убийцей, как Тот, который взирает на неё из мрака? Отсель она и вправду достойная невеста для этого беса.
Облокотившись на мшистый ствол ближайшего дерева, рыжая утёрла набегающие слёзки и огляделась кругом. И куда это её занесло? Место-то нимало не знакомое. А ведь ею уже давнёшенько все лесные тропки исхожены-перехожены. Сколь же велика и чудодейна их полная тайн дубрава. Беспокойством смятённая девочка нырнула под липовые ветви и вмиг обмерла, словно скованная свирепым морозцем. Она была здесь не одна. Стоящий за её спиной находился столь близко к ней, что она могла услышать его дыхание. Могла бы. Если бы… он дышал. Но то, что пребывало ныне позади неё, дыхания в ноздрях своих не имело вовсе. Однако же оно определённо было там. Живущее, но не вполне живое. А засим девушка ощутила ледяное прикосновение к своей ключице. Неведомое змеёй проползло по её коже, и юница с содроганием осознала, что Взирающий из тьмы обвивает её шею своим окаянным ожерельем. Задушит. Накажет за дерзость. Не простит капризную гордячку, отвергнувшую дарования щедрого возлюбленного. Зловеще лязгнула застёжка роскошного украшения, будто защёлкнулись темничные кандалы. Клонясь всё теснее, неосязаемо обнимая Эрмингарду своей тенью, Некто осторожно прикасался к её волосам, перебирал
