объятье.
– Всё хорошо, малышка. Ты справилась. Дальше я сам. – нежно выдохнул ей на ухо Фридлейв и, прочно прижимая её к себе одной рукой, небрежно взмахнул десницей, да обронил с уст пару строк на ином наречии.
И тем же мигом мясные ошмётки, охваченные синими всполохами, начали таять, как снег по весне, так что через пару секунд об их лютом нашествии напоминали лишь обугленные клочья горелой травы. Не веря в столь лёгкое избавление от бедствия, Эрмингарда обессиленно осела на землю, впрочем, тут же очутилась в свитых вкруг неё, словно птичье гнездо, щупальцах своего рачительного приятеля.
– Ай-ай-ай, что же ты натворила со своими ладошками? – ласково пожурил её знахарь, осматривая девичьи руки. – Маленькая моя, я же тебя учил: не во всю силу. Если не будешь себя беречь, выйдет беда.
– А как не во всю силу, когда эта погань лезет да лезет?! – надрывно воскликнула мелкая, да и разрыдалась, бедовая. – Я же хилая совсем! А они! Их так много! А я… я…
– Ну-ну, крошка, не надо. Ты моя умничка. Я горжусь тобой. Ты такая отважная. Не плачь, милая. Братик с тобой. – сладко ворковал Фридлейв и, поочерёдно коснувшись губами обеих её ладоней, исцелил болезненные ожоги, но на сём не остановился и продолжил чувственно расцеловывать запястья, ланиты, виски и мочки ушей ещё не вполне пришедшей в себя девушки.
И в тот самый миг, когда мужчина уже потянулся к её губам, его пару раз по-свойски хлобыстнул ладонью по плечу нервно смеющийся от глубокого душевного перевозбуждения Осберхт.
– Эх, парень, ну ты и лих! Как ты эту сволочь, а?! А?! Раз – и нетуть! В самое их пекло! Пущай горят, твари! Экий ты дошлый! Токмо тряхнул граблёй – да и укокошил иродово племя! – захлебнулся в похвале лесник, не переставая навязчиво похлопывать по плечу несколько помрачневшего знахаря, а после сего поскрёб кривым ногтем затылок да с тревогой вопросил. – Слухай, малой, а оне точно не того, не воротятся?
– Не боись, дед. – ответила за друга рыжая, потихоньку оправляясь от потрясения и неуклюже выворачиваясь из опутавших её щупалец. – Будем откровенны, с любовных зелий Фридлейва, окромя поноса толку ни хера, а вот мертвяков он глушит качественно.
– Что есть, то есть. Талант не пропьёшь. – без лишней скромности подтвердил кудесник и взволнованно осведомился. – Детка, а куда это ты поднимаешься? Нет-нет, полежи ещё немножко. Тебе нужен покой после пережитого кошмара. Это я тебе, как лекарь настоятельно рекомендую.
– А с чего бы это мне разлёживаться-то? Чай, не хворая. – нахмурилась Эрмингарда и вдруг пронзительно заверещала. – Убери! Убери его щас же! Убери своё вонючее щупальце у меня из-под юбки! Куда оно, чёрт тебя дери, ползёт?! Я тебя самого испепелю в прах, если ты не прекратишь это безобразие!
– Ах, как неловко! Не сердись, маленькая моя. Клянусь, этот конфуз свершился вопреки моей воле. – с непорочным изумлением в своих переливчатых глазищах заахал бесстыдный сердцеед, определённо ни в чём не раскаиваясь. – Понимаешь, крошка, мои щупальца живут отдельно от разума, как совершенно самостоятельные существа. Порою они выделывают такое, что я и сам прихожу в ужас. Их бывает так трудно контролировать. А всему виною моя сложная физическая конструкция.
– Да у тебя все части тела живут отдельно от разума! – гневно фыркнула глубоко оскорблённая девица и, выскользнув-таки из его объятий, отошла на безопасное расстояние от своего поникшего приятеля.
– Ну, спасиб табе, парнище! – не прекращал меж тем твердить своё Осберхт, так и норовя ещё разок-другой дружественно шлёпнуть ладонью изящно уворачивающегося от него мужчину. – Выручил ты нас из беды! Ввек твоей подмоги не забуду! Будем мы с жёнкою отсель о здравии твоём, малой, молиться! Шоб табе послало небо всякого благу да отрады сердешной!
– Рад был стараться. Как же не помочь добрым людям в бедственном положении? Это моё призвание – творить добро. – вдохновенно откликнулся знахарь и присовокупил с лучезарной улыбочкой. – С вас двенадцать золотых.
– Чаво?! Да ты, глумной, маковкой, што ль, об притолоку хлобыстнулся?! – тут же возмутился лесник, враз предав забвению все свои тёплые чувствования к нагленько скалящемуся спасителю. – Там делов-то! Граблёй махнул – и усё! Экий хитрован! А карманы-то с таковского прожорства не лопнут? Ну, и упырь! Ну, иродово племя!
– И вправду, Фридлейв, чего это у тебя цены, как на дрожжах пухнут? – пристыдила его рыжая.
– Увы, остановить сей процесс не в моей власти. Времена нынче суровые. А кушать всем хочется. – с трагическим вздохом развёл руками пронырливый делец.
Страстно сквернословящий старик меж тем зашёл в сени и, приподняв половицу, пошарил пятернёй у себя в погребе, коий был снизу доверху плотно забит многоразличными сокровищами. Зачерпнув не глядя горсть златых монет, не прекращающий пыхтеть, точно самовар, дед швырнул их прямиком в лицо Фридлейву со словами:
– Подавись, тать смердящий!
– Благодарствую. – ничуть не смутившись сими хулениями, мило ответствовал знахарь и дотошно подобрал с земли каждую оброненную монетку, а затем положил одну из них себе под язык и расплылся в блаженной улыбке.
– Получил своё? Вот и катися со двору! Покудова поганой метлой взашей не погнали! Тебя тама ужо, поди, заждалися! – пуще прежнего напустился на него лесничий.
– А и верно. Засим вынужден откланяться. Обращайтесь в случае нужды. Примчусь на выручку в любой час дня, и ночи. – нараспев молвил тот, видимо, нарочно выбешивая и без того крепко осерчавшего старика, да прибавил к сему. – И к слову, Осберхт, я не «малой». Мне даже неловко признаться, на сколько веков я тебя опытнее и мудрее.
– Тьфу ты, бесова проказа! – в сердцах сплюнул дедок. – С твоею-то рожею пацанской да норовом младенческим присно о сём забывается! А ежель ты ужо такой престарелый да ветший, какого рожна, сквернодей бесстыжий, до ребёнку домогаешься?! Кыш-кыш отсюдовы, блудня неугомонная! – пригрозил ему топором Осберхт, по-отечески привлекая к себе за плечики худёшенькую девоньку, коя задумчиво слушала их перебранку.
Фридлейв же на сие лишь заливисто рассмеялся и, лукаво подмигнув своей притихшей приятельнице, скрылся за деревьями.
– А кто это его там заждался-то? – печально поинтересовалась мелкая, глядя ему вслед.
– Дык, я ж его, скверника, насилу докричался. Ентот похотливец у себя тама таковскую, прости, Господи, срамоту творил с тремя девками враз, шо и в самой геенне сродных безобразий не углядишь. Уж визгу, грохоту стояло, точно светопреставления час приспел.
– С тремя?! Разом?! – ужаснулась Эрмингарда и, злобно сжав кулачки, прошипела. – Вот ведь говнюк! А ещё мне тут глазки строил!
– А я о чём! – охотно подтвердил лесник. – Да шоб ему, златожруну, скопытиться к чёртовой бабушке!
– Да провались он в Ерестунов мшарник вместе со всеми своими тёлками! – выцедила сквозь зубки люто огневавшаяся девушка и, громко топая ножками, воротилась в избу, дабы отыскать на кухонных полках самогон.
Пили молча. Тёмные мысли томили юницу и старца, но озвучить их они страшились. Един лишь раз за ту ночь нарушил Осберхт безмолвие да, пытаясь подавить дрожь в голосе, рёк:
– И какого чёрта ента дохлятина всякий раз ворощается? Шо оне, поганцы, тутова ищут?
Но рыжая оставила его вопрос без ответа. Ни к чему ей делиться своими неутешительными соображениями с измученным стражем леса, коего и без того по сей миг колотит от ужаса. И всё же, наперекор собственному испугу, он всякий раз одолевает дьявольскую орду. Сколько ещё продержится лесник супротив этой напасти? От неё-то, от ведьмочки-неумейки пользы с горошинку. А на пропитого женолюбца с болотищ тоже невелика надежда. И при воспоминании о Фридлейве девочка горестно шмыгнула носом и жадно хлебнула прямиком из горла бутылки.
Худое в дубраве творится. Ох, худое. Бродят неупокойные. Смуту творят. Видом они детки малолетние, на коих лишний раз и рука не подымется от жалости. И сколько их ни кроши, сызнова восстают, покуда не пережжёшь окаянных в пепел. А внутри-то они полые, что барабан – ни тебе сердца, ни мозга, ни прочих органов. Одна лишь размолоченная до состояния повидла требуха, отдающая сладковатым душком, в коем присутствует призрачно знакомый Эрмингарде оттенок. Пустые, оттого и голодные. Утробу заполнить жаждут. Ищут потерянное. Свои украденные внутренности. Сворованные у них души. Отнятые жизни. И ради этого они заберут чужие.
С первыми петухами девушка покинула теремок лесничего. Выйдя проводить её до калитки, Осберхт вспушил мозолистой ладонью её лисью шевелюру да вздохнул:
– А ты, малая, не кручинься. Встретится табе ещё нормальный мужик. Без щупалец.
– Да при чём тут это?! – взбеленилась девица, покраснев пыльче раскалённой головни. – Я вообще о таковском не думала! Я о детях переживаю!
– Ну так, детёв без мужиков не бывает. Про капусту и аиста енто всё бабкины сказки.
– Да ты вообще, что ли?! – взывала от ярости мелкая. – Я не про таких детей! А про нечисть, которая тут шастает! У, дурень старый! Я о судьбе родной дубравы тужу! А он мне тут «дети»! «Мужики»!
И, продолжив гневно бубнить себе под нос, утопала прочь. Приунывший лесник почесал шрам на голове и забормотал, точно силясь что-то припомнить:
– Дети? Дети… аист… капуста… Капуста! Эй, стой, шалая, мы ж с тобой щец-то так и не наварили! – крикнул он девочке в спину, но та даже не обернулась. – Енто она, вестимо, с голодухи такая злющая. Эх, старый, ребёнка не покормил! – горько посетовал Осберхт, пару раз хлопнув себя по лбу, да и пошёл отыскивать под лавкой изрядно погрызенный мышами капустный кочан.
***
– Убью! Убью суку! В клочки разорву! Крысам скормлю! На углях плясать заставлю! Ну, гадово отродье! А я её, говнючку, кормила! Я о ней, о паршивке попечение имела! И вот чем она мне отплатила! Нет, я убью её! Убью тварь! Убью!!!
Не зная, чем утешить подругу, Асфрид и Адельгейд беспомощно наблюдали, как ополоумевшая от горя Кунигунда мечется по погорелому саду, стеная, причитая и кляня виновницу своей скорби.
Нет, вещие сёстры вовсе не собирались убивать Эрмингарду. Весь «искус» был затеян лишь для того, чтобы изуродовать и искалечить нахальную девку, да, заперев ту в подвале, долгонько и неторопливо утолять ею свой голод, поглощать её юный дух. Она нужна была им живой, но при сём в меру немощной, подвластной их силе, запуганной, сломленной. Главное, конечно, не переборщить с побоями и надругательствами, чтобы аппетитная душонка вовсе не потеряла вкус. Но к сему деянию их подтолкнул не только голод, но и стремительно приближающаяся Вальпургиева ночь. Великая Матерь неоднократно выказывала недовольство тем, что Кунигунда в былую пору сокрыла от них дочь, а теперь отказывается отдать внучку. А девчонке меж тем уже шестнадцатый годок. Срок пришёл. Кунигунду призовут к ответу. Потребуют дань. Недаром же Высшие Сёстры намерены поселиться в Кунигундовой избе. И чтобы явившиеся на шабаш ведьмы не польстились лакомой девкой, которую уже давно по закону следовало посвятить в жертву Исконному Жениху, Кунигунда со своими свашками решила спрятать внучку. Как кус сочного мясца, которым жалко делиться с остальными. А эта мелкая засранка возомнила себя ровней им, не понимая, что
