для ведьм она не более чем еда. Подобная дерзость еде не полагается. Вот ведьмы и решили её проучить. Да только вышло им это боком. Сбежавшую разыскивали в лесу до рассвета. Вернулись злые, как черти. Никогда ещё с ними не приключалось столь досадной неприятности. Из-за нелепой оплошности вещие сёстры позволили своей жертве бестолково сдохнуть в лесу от ран и упустили сладчайший источник сил, который насыщал бы их годами. Нет, эта потеря ужасающе невосполнима. Осатанев от бешенства, ведьмы обрушили обвинения на укушенную Адельгейд, по чьей вине был разорван колдовской круг. Но, даже поколотив свою побратемщицу, сёстры не сумели исчерпать терзающую их ярость. А тут вдруг оказалось, что недорослая дрянь вполне себе живёхонькая. Эрмингарда не забилась в нору, не спряталась от них в какую-нибудь лесную канавку, а вернулась, чтобы мстить. Ведуньям не составило труда догадаться, что бесценный сад Кунигунды загорелся не сам собой. Неужели она тронулась умом от их побоев, раз отважилась на столь наглый поступок? А ведь чертовка наверняка даже не осознавала, какой чудовищный урон наносит своей бабке. Или она уже обо всём догадалась? Обзавестись столь опасной противницей никак не входило в их планы. Вот вам и испытание на звание ведьмы.
Устав глазеть на бьющуюся в истерике подругу, Асфрид лениво протянула:
– Дурында ты конченая, коль прихлопнуть свою маляху вздумала. Али до тя не доходит, шо отсель токмо в ней един кладезь твоей силы.
– Ты!!! – рыкнула Кунигунда, едва не кидаясь на неё взбешённой медведицей. – Хайло захлопни, советчица херова! Твоей ведь придумкой было устроить этот чёртов «искус»! И вот к чему это привело!
– Сама захлопнись, недоумка! – огрызнулась белобрысая доходяга, уперев руки в боки. – Я хоть шо-та измышляю. А у тя котелок ни хера ужо варить не могёт! Была б ты словом да делом хитрее, верёвки б ща из етой кнопки вила. У замухрышки-то явное дарование имается, а ты просралась и заместо служки выпестовала из ней злейшего ворога
– Да, девчонка сильна. С такой ссориться ни к чему. – поддакнул ей Адельгейд.
– И шо вы мне теперича предлагаете? Жопу ей лизать? – съязвила Эрмингардова бабка.
– А с етим ты ужо припозднилася. – фыркнула Асфрид. – И всё ж надобно покумекать, як твою кобылку под узду загнать. Потому шта несть у тя иного спасу. Глянь-глянь, якое разорение она тутова учинила. Ты помысли своей балдой, кто ежель не она сама, таковский ущерб те возместит, а?
– Да ничем ужо моих потерь не возместить! – воскликнула сквозь рыдания Кунигунда. – Это же годы, чёрт её дери, годы моих трудов! Её души будет недостаточно, даже если высосать её до последней капельки!
– Вот именно. – мрачно оскалилась Асфрид. – Её одной недостаточно. Дык преврати ету шельму в орудие, якое доставит те благий плод. Пущай отработает убыток с лихвой. А уж як с ней проку не станет, тогда и жри её душонку.
– Её к такому не принудишь. – сумрачно буркнула красноголовая карга.
– Сызнова ты, бестолковка, не смекаешь. Спервоначала размягчи, а ужо засим мни, комкай, топчи, да и лепи из ней якой хошь сосудец – аль плевательницу, аль нужник для ссанья.
– Экая ты у нас мудрая! – съехидничала Кунигунда. – Да если б из этой твердолобки мыслимо было хоть что-то слепить, я бы ныне и горя не ведала.
– Видать, таланту у тя к искусству гончарному нетуть. Ты дотумкай наконец, в чём ейная нонешняя слабость. На всякую дырку сыщется шесток. Взнуздать твою сосочку легче лёгкого. – убеждённо заявила Асфрид и после небольшой паузы недобро рассмеялась. – Выдай лахудру замуж. У ней в самый раз ужо сопло набухло в ожидании посетителей.
– Совсем ты охерела, соломенная башка?! – изумилась её совету Кунигунда. – Мы об усмирении чертовки талдычим, а я об ейном благополучии радеть стану?!
– А кто о благополучии-то говаривал, тугодумная? – ответствовала та с издёвкой. – Ты ей таковского женишка приищи, шоб она через месяц приползла к те на карачках, соплями умываючись да моля тя: мол, я, бабуленька, дерьмецо твоё жракать стану и срамное место те язычком вымывать, токмо сделай милость, избави от постылого. А ежель ейный трубочист к тому сроку ещё и обрюхатить её силком смогёт, то не станет у ней иного путя, як токмо к те на поклон ползти.
– Детки это славно. – с придыханием мучительно простонала Адельгейд, теребя взмокшими пальцами оборку на переднике.
– Ещё как славно! – хрюкнула со смеху Асфрид. – Вот тогда-то мудренькая бабуленька и втолкует своей горемычной козявушке, шо той со своим ненавистным муженьком да ихним вонючим последышем должно соделать. Тем и зачнётся восполнение учинённого ею ущерба. А як ей обрыднет до блевоты всё мужеское племя, да як она с детского плача да смрада ихних пелёнок сатанеть до горячки обвыкнет – и станется она нашенской с потрохами. Материнством возгнушается, бабскою долею побрезгует, всё людское в ней издохнет, и ажно скотов да гадов земных сделается она гаже. Пущай едина дырища без дна в душе ейной кровоточит. А чем та пустота заполняется, поди, и сама смекаешь. Нешто позабыла ты, Кунигунда, як становятся ведьмами? – вкрадчиво молвила её кумушка, возложив чернющие, как испражнения адовых псов, пальцы той на грудь.
Исказились болью черты Кунигундова лица, а издавна выцветшие от слёз зрачки затуманила пелена горестных воспоминаний. Они были столь нестерпимы для изнывающего её сердца, что ведьма не сумела сдержать стон. И, словно видя в её лице отражение своего собственного, Асфрид вымученно разрыдалась. Алча утешения в неуёмном своём горе, сёстры прильнули друг ко другу исчерна-багряными губами. А затем с гоготом, взвизгами и демонскими песнопениями три колдовские дщери раздирали на себе одежды, рвали когтями свою кожу и, сцепив одна с другой персты, плясали танец проклятья посреди мёртвого вертограда. И если они столь богаты болью и страданием, отчего бы им не поделиться сим сокровищем со всем этим миром, утопив его в крови?
***
Лишь забрезжило и почти до самых потёмок, не давая роздыха своим неугомонным ножкам, Эрмингарда слонялась по дубраве в чаяньях уразуметь природу оживших мертвецов. Исходила взад-вперёд все тропки меж большим перекрёстком да Осберхтовой избой, где чаще всего появлялись окаянные дети. Донимала всякого встречного навязчивыми расспросами. Однако ж разговоров лесные упорно избегали. Приставучая чужачка, любящая задавать неудобные вопросы, уже стояла всем поперёк горла. Так что все Эрмингардовы потуги на поприще ищейки пропали втуне. Умаялась, проголодалась. Раздражённо пиная ножками прошлогодние шишки, девочка в угнетённом расположении духа брела меж густых зарослей ежевики, как вдруг некто обнял её со спины, вместе с тем прикрыв ей ладонью глаза. Испуганно взвизгнув, рыжая, впрочем, не растерялась и вдарила локтём незнаемому охальнику под дых. Тот удушливо закашлялся и ослабил хватку, благодаря чему девушка высвободилась из его лап и, обернувшись, с негодованием узрела Фридлейва, коий, страдальчески держась за бок, простонал:
– Детка, кажется, ты сломала мне ребро.
– Поделом тебе! Сколько раз повторять: не подкрадывайся ко мне со спины!
– Я просто хотел пошутить. Ты битый час бродишь по лесу, словно сомнамбула. Никак предаёшься мечтаниям о романтических приключениях в обществе прекрасного незнакомца?
– Ни о чём я не мечтаю! – обиделась мелкая и добавила упавшим голоском, когда до неё дошёл смысл его слов. – А ты что, следил за мной?
– Всё может быть. – несколько зловеще улыбнулся знахарь и попытался притянуть её к себе за талию.
– Не трогай меня своими грязными руками! – мгновенно шарахнувшись от него в сторону, пропищала Эрмингарда.
– А почему грязными-то? Я их регулярно мою. И увлажняю благовониями. Понюхай, как вкусно пахнут.
– Пусть тебя тёлки твои нюхают! Все три разом!
– Чего? Не понял. – растерялся мужчина.
– Не строй из себя невинность! Давай-давай, проваливай! Тебя там ждут три твои подружки. А может, их уже пять? Али десять? Аппетиты-то растут не по дням, а по часам.
– Так ты об этом? Но откуда ты… – понуро протянул пойманный с поличным сердцеед. – Ах, чёрт! Осберхт! Вот и как ему не стыдно? Пожилой, почтенный старец, а влагает в ушки непорочной девы столь пошлые сплетни.
– А разве это Осберхту должно быть стыдно? – едко заметила его малая приятельница. – И кто ещё из вас двоих пожилой?
– Я юн и свеж духом.
– Ты токмо для единого дела свеж. Не пора ли тебе малость умерить пыл и вести себя соответственно возрасту? – усовестила она друга и тут же смущённо приумолкла.
А чего это она его отчитывает? Чай, не жена ему, чтоб блюсти этого греховодника. Пущай творит, что хочет, нехристь поганый.
– Эрмингардочка, ну не дуй губки. – тем временем залился Фридлейв соловушкой и навис над девушкой, буквально припечатав её к древу, на кое он опирался обеими своими руками. – Да, я распутен. И самое ужасное, что мне ни капельки за это не стыдно. Потому что такова жизнь. Подрастёшь, сама поймёшь.
– Не хочу я подрастать. И понимать такое тоже не хочу! Пропусти! Ты мне противен! – вскрикнула рыжая, испытывая безотчётную тревогу от его гнетуще пристального взора и от давящей близости дьявольски сильного тела.
– А я прям как чувствовал, что опять окажусь за что-нибудь в немилости, и посему приготовил тебе подарочек. – игнорируя её требование, усмехнулся знахарь и порылся в мешочке у себя на поясе. – Малышка, дай-ка сюда свою ручку. Смотри, какая прелесть. Думаю, тебе придётся впору. Я укоротил его под твоё тоненькое запястье. Замок сложноватый, но я помогу его застегнуть.
Остекленевшими от шока глазами девочка уставилась на протянутый ей браслет из чистого золота, обсыпанный драгоценными камнями. Нет, не голубыми, как на ожерелье, кое она припрятала от посторонних глаз под ворот, а рдяными, подобно ягодкам землянички, в тон отринутому ею окровавленному платью. Совпадение? Но не слишком ли часто ей стали дарить столь роскошные украшения? Того и глядишь, обвешают её своими цацками пуще Майского дерева.
– От-т-ткуда ты взял т-такую дорогую вещь? В дубраве сродное не на́шивают. – пролепетала Эрмингарда, отдёрнув руку, когда мужчина попытался одеть на неё обручье.
– Со мной частенько расплачиваются за работу схожими безделушками. Чёрт их знает, откуда что берётся. А мне по сердцу красивые вещички. Я их коллекционирую. – добавил он с двусмысленной ухмылкой, убирая между делом прядь её волос за ухо. – Ну же, крошка, давай примерим браслетик. Хочу взглянуть, как он будет смотреться на тебе.
Но мелкая, спрятав руки за спину, боязливо вжалась в дерево и отрицательно помотала головой. Чрезмерно богатые подношения таят в себе необъяснимую опасность. Что вообще Фридлейв делает здесь в этот час? Неужели он тайком наблюдал за ней из зарослей, как Тот, который живёт во мраке? Фридлейв… кто он на самом деле? Подобных ему существ нет в лесу. И, быть может, в целом мире. А что, если не существует того морского народа, о котором он вскользь упоминал в своих скупых рассказах? А вдруг и никакого моря на свете вовсе нет? Эрмингарда знает о мире лишь то, что поведали ей книги. Те самые книги, который ей давал читать её мудрый старший наставник. Так, может, всё это его выдумка. И есть только он –
