пряди, словно играя на струнах. Оттуда, сверху на ланиту девичью ниспала промозглая капелька, скользнула ручейком по шее на грудь, за ней скатилась и другая, и третья. А над её ухом прозвучал клацающий скрежет, словно скрипнул захлопнувшийся капкан. И на сём всё мертвенно смолкло. Когда же мелкой хватило смелости обернуться, за её плечами уже никого не было. Но бездыханный лес наполняло присутствие ужаса. Всё творение трепетало от сретения с Тем. Переведя дух, девочка утёрла щёчку и с отвращением увидела, как заалелись кончики её пальцев. Похоже, она замаралась кровью, капающей из открытой пасти никнущего к ней монстра. Желая как можно скорее избавиться от громоздкого ожерелья, рыжая попыталась нащупать замочек, но, сколько бы она ни шарила дрожащими пальчиками по цепочке, сколько бы ни вертела её в руках, ей так и не удалось понять, как снять с себя украшение. Складывалось впечатление, будто на нём вовсе не было застёжки. Словно колье намертво срослось на её шее, как кусающий себя за хвост Мировой Змей. Цепочка слишком коротка, её не снять через голову, и до дьявола прочна, так что не порвёшь без содействия стального орудия. Охваченная паникой, молодушка затрепыхалась, точно уже поражённая приступами удушья, кои ей сулил грозный дар. Вместо обручального кольца суженый одел на неё драгоценный ошейник, который в случае непокорства превратится в петлю висельника. Пытаясь совладать с накатившей истерикой, несчастная опёрлась на деревце и мигом от него отпрянула. Кора на нём была изодрана, будто тут точил когти неистовый зверь. Или же грыз её клыками. А поверх сего тускло поблёскивали разводы растекающейся слизи – уже знакомой ей своим видом. Переведя взор дале, девушка увидела ещё несколько изуродованных сосенок и дубочков. Так вот чем развлекается её «милый лесной дружочек». Глодает стволы деревьев, как обезумевший от алчбы хищник, подглядывая за ней из-за ветвей.
Набычившись, Эрмингарда подняла с землицы дубовый сук и решительно зашагала вперёд. Ежели Тот надумает сызнова к ней подкрадываться, она ка-а-ак возьмёт, да и треснет по нему своей дубинушкой. Вот прям вмажет со всей силушки. И ничуть при сём не струхнёт. Будет, ирод, знать, как впредь пужать невинную отроковицу. И она обязательно найдёт способ сорвать с шеи его треклятую побрякушку. Чай, не псина она, чтоб в ошейнике хаживать, пусть даже и в столь богатом.
***
– Здрав буде, дед. – с поклоном поприветствовала Эрмингарда старого знакомца, вкатываясь к нему на порог.
– Эва, да никак сама рыжуха к нам пожаловала! – обрадовался ей Осберхт. – Проходь, проходь, шалая! А я тута как раз щец решил наварить. – сообщил он, подмигнув девице левым глазом, коий вертелся у него во всякую сторону света, окромя надобной, да и с лихостью молодецкой замахнулся топором на лежащий пред ним кочан капусты.
Однако ж прежде чем лезвие рассекло вилок, тот плавно скатился со столешницы на пол, и как можно было судить по его измятым бокам, обляпанным мелким сором и пылью, подобная неприятность случалась с ним ужо не первый и даже не второй раз.
– Да растудыть твою ж в тудыть! Куды побёгла, мразь разэтакая! – выругался лесник, с кряхтением подымая капустку с пола, и наново занёс свой щербатый топорик, а засим ещё да вдругорядь – и всё так же безуспешно.
– Эй, старый, а не подсобить ли тебе с капустою? – спустя две четвертушки от часа предложила позёвывающая с тоски девушка, устало подперев щёченьку кулачком.
– Не бабское это дело – рубить! – категорично возразил упарившийся старик, утирая рукавом взмокший от натуги лоб.
– Так ведь её не обязательно… топором-то. – осторожно заметила рыжая.
– Цыц мне тут, букаха! – мигом заткнул её хмурной дед. – Будет меня ещё эта мелкотравчатая щи учить варить! Да шо вы, бабы, в куховарении-то мыслите? Всё бы вам, негодницам… – но, не досказав мысль полностью, Осберхт застыл и с настороженным прищуром шепнул. – Чу! Слыхала?
Не дожидаясь её ответа, лесничий покрепше стиснул топорище жилистыми руками и ступил к двери, сурово пригрозив своей младёшенькой гостье:
– И шоб из терему ни шагу!
А близ избы уж щебечут наперебой голосочки детские:
– Ой, дедуля-дедулечка! Помоги нам, мил старче! Нас родители в лесок за хворостом послали. А мы с пути-дорожки сбилися, в чаще заплуталися. А темнотища-то кругом – страсть! Ты пусти нас под свой кров, добре человече, ночку переночевати, чёрен час переждати. Не лиши сирых деток своей милости!
– Да как бы не так, аспидово семя! – грянул лесник гласом грозовым да таковскую музыку на двору учинил, что впору в пляс пускаться.
Рык разъярённого старца мешался с мелодичными рыданиями убиваемых отроков, их слёзными мольбами о спасении и хрустом сокрушаемых костей. Лениво отстукивая пальчиком ритм творящейся там потехи, Эрмингарда бесстрастно глядела в окошко, окрасившееся брызгами свежепролитой кровушки. Но вдруг встрепенулась и, путаясь от спешки в длинной юбке, ринулась к выходу. Поспев к последнему мигу, мелкая метнула нащупанный в переднике злато-сребряный гвоздик и чудом отбила-таки вострёхонький камушек, пущенный из рогатки в затылок Осберхту.
– Я табе шо велел, поганка?! Какого ляда за порог выперлась?! – нарочито нагрубил старик, с нежностью оглянувшись на любезную сердцу девчушку, и расколол щедрым ударом топора крайнюю из недобитых черепушек ребячьих.
Стихло во двору. Одно лишь пыхтение отдувающегося после биения деда звучит. Слова лишнего не молвя, поседелый с девицей на пару расшвырял по жбанам телесные части разрубленных детишек да, без скупости пересыпав их солью и чесночной стружкой, накрепко закрутил железными крышками. А Эрмингарда, перевязав его прокушенное плечо обрывком своей юбки, пошла на ручей отмываться от крови. Только к водице склонилась, а недалече песенку слыхать. Жалостливую такую до гадливости. Оборотилась да разглядела топочущую меж березняка Адельгейд. Помахивая на ходу корзинкой, толстуха заливалась иволгой и, клонясь к муравке, то ли что-то собирала, то ли раскладывала на землице. Прикрыв огневую шевелюру травянистого цвета юбонькой, чтоб не светиться издали, мелкая затаилась в кустарнике, покуда грузная ведунья не прошествовала стороной. И чего это она, паршивка, тут шляется? Проводив пряничницу злющим глазом, девушка набрала сяких и этаких цветиков да своротила на попятную, сплетя дорогою три веночка. Украсившись первым из них, второй она с целованием возложила на макушку Осберхту, который в задумчивости сидел за столом, уже наглухо запамятовав про пылящийся под столом кочан. А последний венок девочка одела на седые локоны кроткой Ленхен и, всмотревшись в угловатые контуры её голого черепа, словно любуясь прижизненными чертами прекраснейшей из жён, грустно молвила:
– Прости, Осберхт. Я прочитала множество книг, изучила все пригодные к сему случаю заклинания, но так и не нашла ответа. Боюсь, уже слишком поздно. Сам понимаешь, сколь худого плода можно достичь в попытках отыграть у смерти то, что принадлежит ей по праву. Ты ведь не хочешь, чтобы она уподобилась тем, приходящим с туманом.
– Да и чёрт с ней! Больно оно мне надо! – подавив ком в горле, просипел лесник и опустил голову, точно разглядывая что-то на древке топора, коий он поныне сжимал слегка дрожащими ладонями. – Сама ж, сука, во всём виноватая! Нешто не холил её, змею, нешто не лелеял? Шоб руку подымать? Али глаголом неласковым огреть? Да ни в жизнь! А все вы, бабы, в сём сходные! Токмо шлындать и могёте! Токмо блазнить да соро́м наводить! И поделом ей, окаянице! Всё, отшлындалась! И табе, шалая, не ровён час приспеет кара! Шоб знала, как во грех вводить! Шоб помнила, куды ноги твои блудливые тебя завели!
Взвился тут старичина, гневом распалённый, да за топор схватился, весьма расположенный к тому, чтобы изрубить дорогую гостьюшку в кровяные ленточки. Мигом напрягшаяся Эрмингарда уже приготовилась к очередным смертоубийственным салочкам с взбесившимся дедком, но он, нежданно брякнувшись бородатой мордой в скамейку, захрапел с таковским смаком, что пошатнулись стены его избёнки. Притомился, поди, дряхлый хрыч.
Поцеловав шрам спящего, рыжая накрыла его тулупом и прислонилась к дверному косяку, желая надышаться всласть духом погрузившейся в сумерки дубравы. Но какой-то невнятный шорох принудил юницу дрогнуть, будто по её хребту провели кончиком ледяной иглы. Скребётся. Авось мышка? Али какая иная лесная зверушечка? Вот только как себя ни утешай, а мерзостное шуршание исходит от сарая, из тех самых жбанов, куда они сложили давешнюю мертвечину. Тяжело сглотнув, девушка направила стопы к источнику своего непокойства и с каждым шагом всё сильнее убеждалась, что подозрения её верны. Напряглась, точно готовящаяся к прыжку кошка, расставила руки и начала полушёпотом зачитывать оборонительные словеса, коим обучил её в своё время Фридлейв. И вот с адовым треском, словно взрывы воинских орудий, лопнули хлипкие сосуды, изливая из себя наружу мясную кашицу, и расползлись по земле гигантскими гусеницами ожившие ломти плоти – и всякий щерится зубастой пастью, и в каждом с десяток глазных яблок. Разбухают, множатся, срастаются воедино, но в неверном, дурном порядке, как гнусная насмешка над творением. Глухо застонав от жути, Эрмингарда высекла пламень меж своих подёргивающихся ладошек и принялась яростно палить бесовскую скверну. Однако сколько их ни жги, а этой падали всё прибывает. И даже раскромсанные в клочья они не ослабевают, и самый малейший из кусков оживает, стремясь обратиться независимым от прочих существом. А Эрмингардов огонь недостаточно буен, чтобы испепелить их дотла.
– Это шо ты тута мне за огневище затеяла? – проворчал спросонья высунувшийся из терема Осберхт, да тут же и захрипел не своим голосом, размашисто при сём крестясь. – Ох ты ж, Матерь Божия! Да как жож это? Да я ж их в самую грудину, туды, где сердце! Нешто их и соль ужо не берёт?
– Живо! За Фридлейвом! Бегом, старый! Не сдержу! – отчаянно прокричала задыхающаяся девонька, через силу отражая наступление хохочущей нечисти.
– Я тебя одинёшеньку с ентой паскудой не брошу! – воинственно заорал дед, упрямо одолевая парализующую его боязнь, и выставил перед собой топор.
– Да твою ж мать, живо! Живо, пердун херов! За Фридлейвом! Тут не поможешь! – истошно вопила рыжая, вертясь волчком в безуспешных попытках одолеть неодолимое.
Не смея ей боле прекословить, лесник со всех ног рванул в сторону болотищ. Гнев придал Кунигундовой внучке силы, и всё же супротив такого ворога она оказалась чересчур хлипка. Уж все рученьки прожгла себе насквозь, уж провоняла копотью, как засорившийся дымоход. Да только без толку. Вот-вот бурлящая гладом мерзость нахлынет лавовым потоком да перемолотит её в сродную себе кровавую жижу, и Эрмингарда станет частью этого смрадного легиона смерти. Шаг за шагом она вынужденно отступала назад, и кольцо окружающего её мертвяцкого полчища делался всё уже. А засим девочка нежданно упёрлась в кого-то спиной и окончательно обмякла от обезоруживающего ужаса. Но настойчивое прикосновение когтистой длани, моментально обвившей её за талию, оказалось знакомо и утешительно, как материнское
