натянуто улыбнулся Ягода. — Тебе вещий сон приснился? Или тебе это цыганка нагадала? Что бы я, да ни с того, ни с сего... Взял бы, да и умер? Быть того не может! Я осторожный, ты же знаешь. И я никогда не рискую напрасно... Я даже дорогу перехожу на зелёный свет… И мою руки перед едой. И тёщи у меня нет. А ты говоришь — скоро?!
— Не бери в голову, пошутил я… Но, если честно - видение у меня было, вчера вечером - очень живёхонькое такое видение… И очень красочное. Прямо как в индийском фильме. Меня аж оторопь взяла. И, главное, всё правдоподобно так… Тебя видел… живого ещё... вот прямо как сейчас. А потом ты взял, да и умер.
— Случается. Все мы под богом ходим. - пожал плечами Ягода - Ты только про видения свои лучше помалкивай. А то неровен час прознает начальство, и уволят тебя по состоянию здоровья, с маленьким входным, и большим выходным пособием в голове. Или же в овоща превратят… В психушке. Это у них запросто - сам знаешь. Уж чего - чего, а это они делать умеют. И не докажешь потом, что пошутил. Ты слыхал про шамана? Ну того, что демона шёл изгонять?
— Слышал... Однако я тебе ничего и не говорил...
— Обижаешь! А я ничего и не слышал. И каким образом в твоём видении я с жизнью распрощаюсь? — не удержался Ягода. — Заинтриговал ты меня.
— Полицейский тебя застрелит. В магазине. Ты туда за сигаретами зашёл. А там...
— Стоп! Дальше не хочу ничего слышать. Завтра же бросаю курить, и смерть моя откладывается на неопределённый срок. А видению своему передай от меня пламенный привет! Мы с тобой друзья? – заглядывая в глаза лейтенанту почему то спросил Ягода…
Глава пятая.
«В сетке конвульсий»
«Однако, странно», — подумал президент. Как в той песне: «Всё, что было не со мной, — помню». Вспомнились курсы, которые он в шутку называл курсами по перевоплощению. Инструкторы, историки, психологи чередовали друг друга. Он усиленно изучал биографию первоисточника, изучал историю отечества и основы геополитики, учился кататься на горных лыжах и даже освоил дельтаплан. А потом — экзамены. И вновь инструкции, инструкции, инструкции… И так повторялось день ото дня. К учёбе же он относился самозабвенно. Но порой наступало пресыщение, мозг отказывался усваивать и раскладывать по полочкам получаемую им информацию.
— Ничего-ничего, — успокаивал его профессор. — Кто владеет информацией — владеет миром!
И вот однажды наступил момент, когда психологические и эмоциональные особенности, определяющие мировоззрение двух разных людей, стали соединяться воедино. И произошла этакая метафизическая диффузия сознания.
*****
Когда его привезли в Кремлёвскую клинику на Мичуринском проспекте, он недоумевал — зачем? Ведь он же совершенно здоров! Зачем же тратить драгоценное время на какие-то там обследования? Пустая трата времени, не иначе. Ну, разве что потом как-нибудь, в другой раз. Но руководство настаивало, и пришлось подчиниться.
— Вот. А теперь нам надобно закрепить успех, — подвёл итог доктор Робинталь. — Сейчас я сделаю вам коррекцию памяти, и вы станете умнее самого Эйнштейна! Хотите быть умнее Эйнштейна? Да? Я бы тоже хотел, честное слово! А для снятия нежелательных побочных эффектов, вы не переживайте, это не опасно, мы ещё немного над вами поколдуем. Вы в колдунов верите? Как нет? А я кто тогда?
Вспыхнули медицинские светильники. Президенту стало зябко.
— А теперь мы поможем вам перебраться на стол. Та-а-а-к. Готово! И не волнуйтесь, доктор Робинталь знает своё дело! Доктор хороший!
Его накрыли простынями. Потом подключили какие-то медицинские приборы, трубки…
— Да умножающий знания — умножает печаль! — промолвил доктор Робинталь, перекрестив его. — Смотритель ждёт вас! Поехали…
Он был в сознании. Лежал лицом вниз. И по звукам, по ощущениям пытался понять, что происходит и что с ним делают врачи. Ага. Укол. Вот зажужжала какая-то дрель, и он с ужасом осознал, что в его голове просверливают дырку. А потом ещё и ещё… Он попытался пошевелиться, но не смог.
"Говорил я с сердцем моим так: вот, я возвеличился и приобрел мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце мое видело много мудрости и знания" — вспомнились чьи-то пророческие слова. Он какое-то время ещё сопротивлялся вторжению, но вскоре мысли окончательно спутались, и он сдался. И в тот момент к нему явился Вершитель, и наступил полный паралич воли.
А потом откуда-то из глубины подсознания вдруг возник маленький мальчик с заплаканным лицом. Он совершенно не хотел драться, но Вершитель, облачённый в чёрное кимоно, всё кидал и кидал его на татами, и не было от него никакого спасения.
— Коля, Коленька, Коля, сынок! Не ходи туда, Коля, не ходи-и-и-и... — услышал он отчаянный крик матери, тонущий в леденящем душу хохоте Вершителя...
*****
— Увозите! — произнёс доктор Робинталь, снимая перчатки.
Он устал. Работа была кропотливой и сложной. Хотелось расслабиться, снять напряжение, выпить.
— Как прошла операция? — поинтересовался куратор в чёрном.
— Нормально прошла. Без осложнений.
— Можно докладывать руководству, что всё под контролем?
— Контроль — это ваша профессия. А я всего лишь хирург.
Переодевшись, он спустился в морг. Там скучал его старый друг — патологоанатом Митрич. Мрачный интерьер морга пробуждал противоречивые чувства. Но это было одно из тех немногих мест в клинике, где можно было без помех снять стресс: выпить, не опасаясь незваных гостей, и неспешно поговорить о сущности бытия.
— Как там твой ВИП-пациент? — с напускным безразличием спросил Митрич.
— Пока мой! — отшутился Робинталь устало. — Наливай, старый алкаш!
“Пили мы, мне спирт в аорту проникал.
Я весь путь к аэропорту проикал.
К трапу я, а сзади в спину будто лай:
«На кого ты нас покинул, Николай?» —
Напевал с хитрым прищуром Митрич.
— Ну что, принёс?
— Да, — сухо ответил Робинталь и положил перед Митричем нечто, похожее на вырванный с волосяной луковицей крупный конский волос. — Но учти, потомок Кулибина… Ежели кто про всё это прознает, — начал он, — нам обоим крышка! Нам этого не простят, друг мой!
— Не дрейфь, лепила! — оборвал его Митрич, и в глазах его появился озорной блеск. — Волков бояться — в лес не ходить!
— Ну Митрич, ну авантюрист хренов! Втянул - таки, меня в историю… — Робинталь устало опустился на стул. — Пронюхают — нам обоим крышка!
— Да не дрейфь ты! Мёртвые сраму не имут! — мрачно пошутил Митрич. — Это я тебе как профессионал говорю. Послушай-ка лучше, какое я намедни жизнеутверждающее стихотворение написал:
Ночь. Тишина. Двое на крыше
Под лунную дрожь затевают недоброе.
Всё медленней шаг, я ступаю всё тише
В предчувствии действа. Жуткого. Cкорбного.
Мешок на перилах - коты разбежались,
Покинули крышу, знать, чуют беду.
Лишь в лужах ночных силуэты дрожали,
Они с отраженьем своём не в ладу.
Паденье. Дыханье на миг перекрылось,
Я робко к предмету тому подхожу.
Мешок, как мешок. Только сердце забилось:
Сейчас я узнаю. Сейчас погляжу...
Открыл. Развязал. А что делать - не знаю.
Стою под дождём вопросительным знаком.
Души людские в мешке том рыдают
"В сетке конвульсий" - (по Пастернаку).
Бульдозера траки бездушную плоть
В землю вдавили под пляски плебеев.
Крысиное пиршество вновь настаёт.
Время пришло - час пробил злодея.
И толстые твари роятся, ликуют,
Плоть растерзали, как сыр пармезан.
Двое на крыше о душах толкуют
Прочен ли узел? Не вскрыт ли обман?
Души, однако б, омыть кровотоком
Но занято место, что было им домом.
Верховным лахаром забиты протоки,
И весь механизм очищения сломан.
Когда? Я не помню. И как так случилось?
Что тело твоё сиротою черствея...
В бездушии вакуумных колб облучилось
И умерло тихо - душа омертвела.
О кто вы, злодеи, что тёмною ночью
Души людские крадёте не морщась?
Не ваши ли лица я видел порочные
в ликах Сирен, услаждающих Кормчего?
- Ну и как тебе?
- Тема у тебя какая то... слишком депрессивная, что ли. В моём понимании стихи должны быть светлыми, например о любви, о дружбе, об отчем доме... А у тебя бандиты какие - то по крышам скачут...
- Да ну тебя! Это не бандиты, это мы с тобой! Ничего ты в поэзии не понимаешь!
- А в мешке кто тогда ковыряется? В “сетке конвульсий”?... Пастернак, что ли?
Глава шестая.
Голову ему пришейте.
Обязанностей у главврача Моргулиса было, что называется, выше крыши.
Но нельзя объять необъятное. К тому же Моргулис был относительно молод для своей должности, излишне суетлив и инициативен. Но у него были высокие покровители и хорошие учителя, которые и научили его, как грамотно выстроить свою мини-вертикаль власти. И как, перераспределив обязанности между подчинёнными, руководить клиникой, практически не выходя из своего кабинета. И основным инструментарием его управления клиникой отныне стал телефон.
— Митрич! Как обстоят дела в морге? — спрашивал он по телефону каждый понедельник. — Как твои покойники?
— Не беспокоят.
— А по ночам?
— А по ночам я сплю.
