Выходит, что так, — усмехнулся Митрич, — искать здесь, в пивнушке, философский камень — явное извращение, это равносильно прыжку с Останкинской башни ради аплодисментов плебса.
— А вы, уважаемый, не там ищите! — услышал вдруг Митрич писклявый голосок у себя за спиной. — Кроме упомянутого вами плебса, жующего пропагандистскую теле-жвачку, вы ничего для себя здесь не найдёте, уверяю вас!
Митрич обернулся, гадая, кому же принадлежал этот писклявый голосок.
— Первое впечатление всегда обманчивое, — пропищал мужчина роста выше среднего, с головой, похожей на тыкву. — Атмосфера здесь дрянная, вы не находите? Нехорошая здесь атмосфера. Я уже начинаю задыхаться. А вы?
Незнакомец нетвёрдой походкой подошёл к Митричу.
— Что-то печень моя стала пошаливать. А мозги — те просто выкипают — столько ахинеи за один час и в одном месте я давно не слыхивал. И зачем, собственно, я вообще сюда пришёл — не понимаю? Не желаете ли на свежий воздух? Вам, как я вижу, пребывание тут тоже в тягость? Можем захватить по парочке пива, если не возражаете. Тут неподалёку, под эстакадой, есть одно приличное место — и воздух там свежий, и поговорить можно без помех.
— В такой голове, наверное, много мыслей умещается? — ответил Митрич незнакомцу. — Идёмте. Мне и вправду тут порядком поднадоело.
Они вышли на улицу и неспешно побрели по тротуару.
— Вы, очевидно, тут нечастый гость?
— Как вы догадались? — усмехнулся Митрич. — Да, нечастый. Решил вот, знаете ли, возместить дефицит общения, и видите, что из этого получилось?
— Здесь, в пивнушке? Ха! Сюда можно приходить разве что догоняться, да и то с компанией таких же выпивох. Ну да ладно я, мне этой жизни осталось с гулькин нос — болезнь у меня, неизлечимая. Надеюсь, всё же какое-то время пожить. Если повезёт, конечно. Борюсь, да… Но и в удовольствиях стараюсь себе не отказывать. Ну а вы-то здесь зачем? Человек вы с виду интеллигентный, тоже проблемы? Можете не отвечать, у приличных людей это сейчас явление повсеместное — время такое наступило.
— Однако, вы философ, невзирая на жизненные катаклизмы.
— По своей основной специальности я машинист сцены: меняю декорации, кручу, верчу, запутать хочу! Увы, вся наша жизнь — сцена, а мы на ней актёры. Четырежды поступал в театральный — мимо! Но в душе я артист! Так что… Доиграю свою роль до конца, бурные овации приветствуются, жаль только, что на бис не получится.
— Здесь я вам не советчик. А что касается актёров… Да, к сожалению, творческих людей становится всё меньше, это факт, а статистов всё больше, и процесс этот, как мне кажется, уже не остановить, он уже принял необратимую форму. Такое впечатление, что все мы переместились в некое зазеркалье, и никто этого так и не заметил. Впрочем, не относите это на свой счёт, это я так, мысли вслух.
— Вот и вы это заметили. Да, именно в зазеркалье, лучше и не скажешь. Мне порой кажется, что наступила некая новая эпоха, в которой неведомая тёмная сила овладела умами людей и теперь манипулирует нашим сознанием. И мощь этой силы растёт с каждым днём. Она множится и крепнет, и нет от неё спасения. Откуда она взялась, я не представляю. Сбой ли это в информационно-технологической парадигме, уж простите за высокопарность, или же люди, сами того не ведая, синтезировали некое Зло, глумящееся теперь над ними?
— Вы имеете в виду Вершителя? Вы тоже верите в эту сказку?
— Вершителя? А что? Неплохо! Пусть будет Вершитель...
Тротуар упёрся в проезжую часть. Загорелся зелёный свет, и они ступили на пешеходный переход. Внезапный визг тормозов заставил Митрича зажмуриться. А когда он открыл глаза, тело его собеседника уже безжизненно лежало на асфальте. А из лопнувшей головы-тыквы сочилась алая кровь.
*****
Часа два Митрич бесцельно бродил по городу. Настроение было пакостным. Но судьба готовила ему ещё одно испытание в этот день. Провидение привело его к зданию Государственной думы.
Какой-то молодой человек, шедший впереди Митрича, вдруг остановился и, развернув небольшой транспарант, поднял его над головой. Странный текст транспаранта заставил Митрича остановиться.
«В ОБЩЕСТВЕ, ГДЕ НЕТ ЦВЕТОВОЙ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ ШТАНОВ, — СКРИПАЧ НЕ НУЖЕН!» — гласил текст.
— Простите, милейший! — обратился он к молодому человеку. — Что означает ваш плакат? В чём суть цветовой дифференциации? И кто такой скрипач? Кого вы имеете в виду?
— Демократические институты… Авторитаризм… Честные выборы… Клептократия… — начал сбивчиво объяснять пикетчик.
Митрич слушал, а перед глазами его стоял человек-тыква — оператор сцены, доморощенный философ и наивный идеалист. Точно такой же, как вот этот несуразный студент.
Внезапно шапка Митрича полетела в снежную кашу. Сильные руки согнули его пополам и куда-то потащили. Чёрные армейского образца ботинки уверенно топтали зимнюю оттепель, забрызгивая его парадные брюки.
"Принимай! Несанкционированный митинг и сопротивление полиции!"
Глава двенадцатая.
Побег.
Конечно же, Шмидт ни о чём не думал в эту минуту. Всё его существо сконцентрировалось на одной - единственной мысли — выжить. В него уже давно могли пальнуть из автомата — расстояние позволяло. Однако преследователи не спешили. Они понимали, что капкан захлопнулся, бежать отступнику некуда, и поимка его лишь вопрос времени, исчисляемого в минутах. Полукольцо преследователей неумолимо сжималось, оттесняя Шмидта к реке. Как назло, в этом месте на реке не было льда — большая промоина отделяла его от последнего шанса на спасение. И на душе его стало тоскливо. «Вот теперь мне, кажется, настал конец», — подумал он обречённо.
Всё же маленький лучик надежды блеснул перед ним, когда, посмотрев вниз, Шмидт увидел под собой сегмент решётки ливневой канализации. Она находилась в каких-то двух метрах под ним. Раздумывать было некогда, и он, перекрестившись, прыгнул вниз, в обжигающе - ледяную воду.
Однако, решётка ливнёвки не поддавалась. Казалось, что время остановилось. И тогда, в отчаянии, в последней надежде отыскать спасительный проход в коллекторе ливнёвой канализации, он набрал в лёгкие как можно больше воздуха и погрузился в ледяную воду. И чудо случилось — нижние прутья у решётки отсутствовали, что позволило ему, наконец, протиснуться внутрь коллектора. Оказавшись в трубе, он некоторое время плыл под водой, пока его страдающий от гипоксии мозг не дал команду на всплытие. Если ему сейчас повезёт, то голова его через секунду не стукнется о свод заполненной под завязку канализационной трубы, предвещая скорую и мучительную смерть от утопления, а окажется в воздушном пузыре, и тогда, возможно, у него вновь появится призрачная надежда на спасение. В противном случае тело его ещё до наступления темноты будет извлечено на поверхность, а ночью его тайно сожгут в печи, и больше о лейтенанте Шмидте никто и никогда не услышит. Однако ему опять повезло - воздушного кармана хватило ровно настолько, что губы его оказались всего на дюйм выше уровня воды, что позволило ему свободно дышать. Впрочем, воздухом ту смесь назвать было можно с большой натяжкой - то был спертый коктейль из продуктов разложения, с некоторым докритическим уровнем кислорода, дышать которым было весьма проблематично. Но, тем не менее, это был воздух. И Шмидт, наконец, сделал свой первый спасительный вдох. И тут к нему пришло осознание, что он вновь обманул судьбу. И впереди вновь забрезжил лучик надежды. Ну а что будет потом, ему не ведомо. Да он и не хотел этого знать. "Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем" - вспомнилось давно позабытое... А сейчас он вновь готов к борьбе, и он не намерен сдаваться. Дальше дело пошло быстрее. Уровень воды стал понемногу уменьшаться, а когда он минул разветвление с примыкающей сбоку второстепенной трубой, в основной магистрали воды стало существенно меньше, уже где то по пояс, что позволило ему передвигаться значительно быстрее, насколько, конечно, это было возможно в темноте и на ощупь. Тем временем глубина постепенно уменьшалась, и идти становилось легче. Но вскоре он потерял счёт времени и перестал ориентироваться в пространстве. Он шёл, проваливаясь в какие-то ямы и натыкаясь на препятствия, железные прутья хватали его за одежду и пытались снять скальп, но он, как зомби с вытянутыми перед собою руками, не взирая на ушибы и царапины, упрямо шёл и шёл вперёд. Однажды он ухватился за что - то ворсистое и липкое, и еле сдержал рвотный позыв, осознав, что в руках у него разлагающийся труп какого то животного. Фу, мерзость! Временами он полз на четвереньках. И да, ему было очень холодно. Руки и ноги вконец окоченели и отказывались повиноваться. Внезапно на него обрушилась усталость. И наступал предел человеческих возможностей. Неумолимо приближалась гипотермия. Но он продолжал и продолжал идти. Временами ему попадались перекрёстки и ответвления. Он куда-то сворачивал, упирался в тупики, возвращался назад и снова шёл вперёд. А может быть, и назад, он не знал. Но вот, когда под ногами воды стало значительно меньше, он наконец остановился. Откуда-то сбоку повеяло теплом. Но дальше двигаться он уже не мог.
"Прими правее, там есть лаз, который приведёт тебя в сухой туннель" — будто бы услышал он чей-то голос.
Собрав остатки сил Шмидт заставил себя идти дальше, и вскоре, следуя подсказке бестелесного доброжелателя, наткнулся на спасительную трубу теплоцентрали. И тут силы покинули его окончательно.
"Не оставайся здесь надолго, приятель, задохнёшься! Чуть отдохни, и иди дальше" — вновь услышал он всё тот же голос.
- Ты кто такой? - тяжело дыша бросил Шмидт в темноту - ты мерещишься мне?
"Но ты же меня слышишь? А раз так, значит я существую! Ну и что что я аморфен…? А кто нынче без недостатков? У каждого они есть, и у меня, бестелесного фраера, они тоже имеются. Я же не осуждаю тебя за твой внешний вид? И за твои безумные поступки? Понимаю - издержки профессии... Скверный характер… Но мне стало жутко интересно что с тобой будет дальше? До какого предела ты сможешь дойти? Ведь любопытство - это сейчас моя единственная страсть. Мне любопытно что ты будешь делать, когда выберешься из этой передряги? И куда тебя занесёт колченогая кривая? Вот потому - то я и помогаю тебе выбраться, а вовсе не из жалости - она мне неведома. Мне нравится наблюдать за тобой, потому что
