прокуратуру, и там её допросили и уличили. И хорошо, если бы руки сковали наручниками за спиной – добавило бы острых ощущений. Страх обостряет чувства. Садизм и мазохизм едины и неделимы, легко друг в друга перетекают. А если всё по-настоящему, это ж, наверно, оргазм нескончаемый.
Миша Севастьянов, нельзя было исключать, заплатил ей за нужные ему знания. Борины уверения в том, что запертым в квартире беднягам Котовым доставят еду из ресторана, продукты из магазина, охрану – всё бесплатно – смотрелись и, увы, были на самом деле лепетом конченого идиота, который ничего в этой жизни не понимает.
Боря смотрел на мокрый от дождя бритый затылок охранника, на глубокую складку в основании его черепа, над краем дурацкой перелинки. Остро, хотя совсем не сексуально, захотелось достать из кармана плаща волыну и выстрелить в этот чужой, совсем посторонний, вдруг показавшийся ненавистным, затылок, чтобы, раз уж на всю тошнотворную реальность в беретте не хватит патронов, хотя бы этот элемент её исключить из картины.
Последний из смертных, толкавших над могилой бессмысленные речи о вечной жизни и вечной памяти, замолк. Два сноровистых могильщика, оба в резиновых сапогах и намокших синих комбинезонах, беззаветные солдаты кладбищенской мафии, опустили тяжёлый гроб в яму, выдернули из-под него припачканные землёй длинные вожжи, и, под громкие вдовьи всхлипы из-под чёрной вуали, скорбящие стали бросать сырую землю на гроб сначала горстями, потом лопатами.
Дожидаться конца церемонии Боря не стал. Повернулся и пошёл по размокшим от дождя скользким тропинкам между могил. Приходилось хвататься за холодные мокрые оградки, чтобы не свалиться. Он чувствовал тошноту и слабость. Слабость и тошноту.
18
Пока они ехали с кладбища по городу, тошнота и слабость у Бори прошли, но началась головная боль, не сильная, но изматывающе нудная. Ему казалось, что голова разболелась от трескотни шофёра Сергея. Тот устал ждать в машине у кладбищенских ворот и теперь говорил безостановочно, обо всём сразу. Боря узнал, что Ленка – имя её для Бори было просто ошмётком звуков – чуть не бросила Сергея, но потом передумала. Может быть, потому, что он перестал бы пускать ее к себе на дачу, а дача на берегу пруда. И какой-то Никифор Матвеич, внезапно впрыгнувший в повествование, обещал подвести бетонные плиты, чтобы весной, когда подсохнет, выложить ими дорожку до дачного домика.
Были и ещё персонажи, которые так же внезапно появлялись, как пропадали, не сказав и двух слов, но их Боря совсем не запомнил, потому что старался не вслушиваться и, насколько было возможно, не слышать. Сергею нравилось болтать, нравились милицейская форма и сержантские погоны с тремя ярко-жёлтыми полосками, нравилось рассекать городское пространство на чёрной прокурорской тойоте, включать синюю мигалку и взрёвывать сиреной. Ему нравилось быть и настойчиво утверждать своё бытие движением и звуками – и Борю это раздражало.
В итоге, когда они добрались до нужного района, Боря велел Сергею возвращаться в прокуратуру. Сказал, что ждать не надо, он сам дойдёт, пешком. Сержант кивнул и рванул с места, явно расстроенный тем, что потерял слушателя.
Как многие кварталы в центре города, этот смотрелся солидно, прочно, ухоженно. Но только снаружи. Боря и сам жил в подобном месте, разве что в квартирах его дома потолки были чуть повыше и сами дома стояли не так неряшливо, параллельно друг другу. К своему привыкаешь и многое перестаешь замечать
Здания, граничившие с улицами, образующие их, были внешней оболочкой, аккуратно покрашенной, нарядной и парадной. Облезлые розовые и жёлтые пятиэтажные блочные дома внутри квартала стояли так, будто их оставил тут полубезумный ребёнок, из тех, чьи неисправимые дефекты принято уклончиво называть особенностями развития. Поиграл, бросил в грязь и ушёл.
Места на стенах домов, где краска отшелушилась, напоминали лишай. Под накрапывающим дождём стены смотрелись так, будто старые рейтузы только что в тысячный раз постирали и повесили сушиться, не отжав. Краска частично впитывала дождевую воду, отчего опоясывающий лишай становился не таким заметным.
Трижды он ошибся с нумерацией беспорядочно разбросанных в пространстве домов. Ботинки, успевшие немного подсохнуть под тёплой струёй автомобильной печки, снова безнадёжно промокли. Нужный подъезд нужного дома, как Боря и ожидал, оказался закрыт. Новые времена пришли с металлическими дверями в подъезды и квартиры, с домофонами, смотровыми глазками, решётками на окнах первых, а иногда и вторых, этажей. Жить за решёткой оказалось уютней, спокойней и безопасней, чем в открытом пространстве, переставшем казаться безопасным. Упрятывать людей за решётку могло показаться лишней тратой сил и времени – граждане сами за неё упрятывались, за свой счёт.
Ни для одного мошенника, даже самого мелкого и тупого, закрытая металлическая дверь подъезда препятствием не была. Можно было дождаться, пока кто-нибудь будет выходить или заходить, положить камень между дверью и косяком, приклеить на дверь коряво написанное от руки объявление о профилактических работах: Не закрывать! Подписать: ЖКУ. И всё. Будешь проходить мимо – заходи. Другое дело дверь в квартиру. Пропавший всё ж таки был каким-никаким, а ментом. Наверняка, кроме железной двери с тремя замками, в квартире есть сейф для оружия, а значит, есть и сигнализация. Можно было и не топтаться по мокрой грязи – просто позвонить в райотдел и спросить, когда она, сигнализация, последний раз включалась и выключалась. Чем ломиться в закрытые двери, пропавшего подозреваемого было намного проще прихватить по дороге на работу, посреди города. Ещё если он ехал на своей машине, какой-то след мог остаться. А если шёл пешком до трамвая или троллейбуса, то и следов не найти. Чем больше в таких случаях свидетелей, тем меньше от них проку. В толпе вообще никто ничего не видит. С тем же успехом можно искать любителей балета в местном Обществе слепых.
К подъезду шла, тяжело переваливаясь, боясь поскользнуться на тонком слое жидкой грязи, женщина в том возрасте, когда уже и возраста нет никакого. Серое осеннее пальто, промокшее под дождём, на голове, вместо платка, широкий шарф в большую жёлтую и тёмно-коричневую клетку. Дешёвые суконные боты, не подходящие для сырой погоды, на распухших ногах. И две набитые – продуктами, очевидно – полотняные сумки в руках. Она дошла до лавки с выломанными из спинки брусьями, поставила сумки и громко вздохнула.
- Если вы не против, я помогу вам донести до квартиры, - предложил Боря.
Она посмотрела на него с подозрением:
- Ты, вроде, одет хорошо. Тебе на бутылку не хватает?
- Нет, - засмеялся Боря. – На бутылку хватает. Вообще-то, я из прокуратуры. Хочу зайти в подъезд, на одну дверь посмотреть, постучаться. Больше для проформы. Посмотрю, постучусь – и сразу уйду.
- Так и знала, - кивнула женщина и заправила ладонью клок седых волос, выбившихся из-под шарфа.
- Что – так и знали?
- А что милиция-то придёт. Он как три дня назад на работу ушёл, так не возвращался. Из девятой квартиры. Я в двенадцатой. Он когда на работу-то уходит, его дверь брякает. В половине восьмого.
- Больше, значит, не брякает? – уточнил Боря. – Может, он в командировку уехал?
- Налегке уходил, - объяснила женщина. – Из окошка видела. Ладно уж, берите сумки, идёмте. В командировку – хоть с каким-то баулом был бы. Раньше его товарищ на работу забирал и домой привозил на своей машине. А уж месяца два или три он сам на работу ездит, на автобусе ли, на трамвае, это я не знаю.
- А какая машина была у его товарища? - Боря взял полотняные сумки и поднял их с усилием, удивившись, как у божьего одуванчика хватает сил таскать такие тяжести.
- Старая какая-то машина, жёлтая такая, бледная, не очень большая, не из заграничных. Я в них не больно-то понимаю, у нас и отродясь своей-то не было.
Когда они добрались до третьего этажа и Боря поставил сумки перед двенадцатой квартирой, руки его мелко дрожали. И мышцы ног, он знал, будут ныть дня два или три. Это было неожиданно и довольно неприятно.
- Спасибо, - поблагодарила женщина.
- Да нет, это вам спасибо, - улыбнулся Боря. – Вы сами не знаете, как помогли. Если что-то вдруг выяснится, позвоните. Я, правда, не знаю, как вас зовут.
- Нина Васильевна, - представилась женщина. – Позвоню, если сосед появится.
Боря был уверен, что тот никогда больше не появится, но смолчал.
19
Люди, не отягощенные деньгами, в ресторан к Шалве ходили редко. Слишком дорого. Если случайные посетители всё же забредали, официантки моментально распознавали их и сами решали, какое меню принести. Шалва не стеснялся нарушать формальные правила, и для граждан попроще на те же блюда, за которые клиенты побогаче отсыпали помногу, ценник был другим, гораздо более умеренным. Кроме цены на алкоголь. Не потому, что Шалва был непримиримым сторонником трезвости. Совсем нет. Он, во-первых, терпеть не мог людей, которые, по его словам, пьют неправильно. Один раз, случайно увидев, как кто-то из наглых молодых нуворишей выпил скотч из бокала залпом, да ещё поморщился при этом, разве что рукавом не занюхал, Шалва запретил вышибале пускать того в ресторан. И, во-вторых, он справедливо считал, что цена должна соответствовать ценности и не знать исключений.
По дороге в прокуратуру Боря зашёл к Шалве. В ушах ровно гудело, мышцы рук слабо ныли, он чувствовал ватную, невесомую слабость и пустоту. Ему хотелось посидеть спокойно в дружелюбном окружении и влить в себя немного скотча. Может быть, пожаловаться Шалве на жизнь, когда тот появится в зале, выплывет из кухонных глубин.
Стоило Боре устроиться в тесной кабинке за грубым дощатым столом на двоих, как из узкого прохода, ведущего в кухню, вышел, утирая потный лоб зажатым в ладони поварским колпаком, темноволосый, с легкой проседью, осанистый, вальяжный мужчина. Пузо его совсем немного, вполне умеренно, распирало бордово-красный кухонный фартук.
- Боря! - баритональным басом прогремел он. – Дорогой гость!
- Не кричи, пожалуйста, Шалва, - слабо взмахнул рукой Боря. – У меня в ушах звон стоит.
Дощатые столы из старых досок, которые Шалва, вместе со своим партнером по бизнесу, набрал когда-то в окрестных деревнях, были предметом его тихой гордости. Он ездил по деревням и искал доски как можно более старые, годами лежавшие без дела в пыльных дровяниках и сараях. И платил за них наличными. Селяне удивлялись внезапно свалившейся манне небесной, крутили пальцем у виска и делились потом с соседями своими соображениями о блаженном грузине и, заодно уж, о грузинах вообще.
А потом Боре пришлось спасать Шалву от пожарной инспекции, на которую доводы об огнеупорной пропитке старых досок действия не возымели. Пожарные хотели получить взятку, и огнеупорные свойства столов их совсем не интересовали. Боря, по просьбе Шалвы, заехал к начальнику этой самой пожарной инспекции, проигнорировал вопль его дородной седой секретарши о совещании, зашёл в кабинет, не постучав, не испросив разрешения и не извинившись. Полковник, худой, подтянутый, белобрысый, лет пятидесяти, но всё-таки похожий на хулиганистого подростка, сидел за своим рабочим столом и совещался с ополовиненной
