Житие есть не только у святых, но и у тех, кто не делает из быта, из инстинкта или из веры культа, ритуала, но живет не мифом, сказкой, а духом, как я мыслью.
Со временем я понял, что общение с коллегами, чтение литературы, тех источников, из которых я черпал мысли, их развивал, находя им выражение или изложение в виде научных статей и монографий, работа со студентами вживую или в форме составления курсов лекций или бесед по философии, больше "не вставляют" меня в порядок мысли, в режим ее творения. Я стал искать свой стиль мышления, ту форму, из которой само собой могли бы отливаться мысли.
Наконец, после многолетних опытов поиска схематизации понятий форма мысли, идея нашла меня, а не я ее, нашла, снизошла на меня. Я обрел свой стиль, как мысли, так и ее выражения в стихии, в материи языка. Я нашел слова для идеи, которая нашла меня в мысли. В результате мне открылась terra incognita спирита в мысли. Я стал жить в мысли, жить мыслью. Это дорогого стоило. Речь идет не о материальном богатстве, но идеальном, о полноте ума и духа. Чего мне еще надо. Они даруют мне бессмертие не плоти, но Я.
В итоге я сделался учителем не мысли, но себя, вернее, мысль была моим учителем. Теперь не других, но меня она стала учить, как следует думать, чтобы мыслить. Научившись мыслить не у так называемых "мыслителей", а у самой мысли, я принялся учить человека, самого себя, а за собой и других людей думать и мыслить. Но для этого следовало подобрать нужные для понимания слова.
Живое и свободное движение речи является адекватным средством выражения мысли в качестве явления идеи, которое жестко фиксируется в качестве понятия, стоящем за термином в тексте. В речи мысль фигурирует в виде концепта или смысла. Если текст художественный, то за словом, имеющим значение, стоит смысл, но если он уже научный, то за буквой, термином, имеющим жесткую сигнификацию или буквальную формулировку скрывается уже понятие.
Казалось бы, смысл и есть понятие, как сущность, явленная в слове. И есть и не есть. Смысл есть суть, а не сущность. Суть, как вид безвидного или сверхчувственного и есть мысль в слове. Эта суть становится сущностью, когда отвлекается от слова, все еще пребывая в нем, как его граница, определение, понятие, понимание на пределе.
Дальше будет беспредел, полный отрыв сущности от явления, полный выход из языка в реальность уже не субъективную, не в душу, а в объективную, но не в объектную, материальную, но духовную, идеальную.
Мысль живо бьется в слове, зависает и парит над ним понятием и отлетает от него, выдыхается. В тексте она остается, складируется в качестве сухого остатка, экстракта смысла в виде понятия.
Автор вкладывает смысл в слова (он есть в них помимо значения), а читатель, если он толковый, извлекает его из них вместе со значением. Он знает толк, умеет толковать, а не только болтать языком. Вот такого толкового читателя я и ищу. Это мой потенциальный ученик. Такого рода ученик не только понимает учителя, но и сам способен стать учителем, вкладывая в общие с учителем слова уже свой смысл или толк. Он способен столковаться, согласиться с учителем. В чем? Не в том, что есть только один, учителя, смысл, но в том, что смысл есть извлекать смысл, развивать его. Как смысл изменяется и развивается? Путем образования нового, то есть, не увиденного раньше контекста. Все уже есть, но во времени оно еще не нашло, не получило или не завоевало себе место в сознании толкователя. Ведь понимание смысла не может не быть истолковывающим, как истолкование смысла понимающим, а не только понятным
Смысл скрыт значением слова; он есть то, что лежит под, над или около, а то и удаленно от значения слова. В таком случае, что он есть относительно значения? Он всегда есть, но что он есть? Он есть образ действия, работы со значением, метод означивания, употребления слов. Речь, конечно, идет о смысле слов, условном смысле.
Но есть еще безусловный смысл. Некоторые горе-мыслители находят его в предмете своего внимания (интенции) и называют его интенциональным смыслом, а предмет не реальным, но тоже интенциональным, находящимся в сознании уже не говорящего субъекта (субъекта высказывания), но мыслящего. Этот смысл и есть мысль, которую сознает мыслящий и находит ей выражение в слове. Так он осознает то, что мыслит, о чем он мыслит или думает, мыслит или нет, бессмысленно болтает, или "считает ворон", разинув рот, как идиот.
Безусловный смысл есть не в речи, а в сознании в идеальном виде, как идея в мысли. Это не сама мысль, а идея. Но идея представляется мыслящему в качестве, в виде мысли. Он "видит" не саму идею, а мысль. Он видит не ее, а ей видит мысль. Тогда он и есть мыслитель, который знает это. Мыслящий человек догадывается, но сполна не знает. Он "слышит звон, но не знает, где он". Что означает данная пословица применительно к мысли? Звенит в голове, то есть, в сознании. Это понятно. Но зачем? Догадайся. В каком ухе звенит у учителя? Это звоночек. О чем он говорит?
О том, что ученику следует пойти незнамо, неизвестно куда и найти то, что незнамо, неизвестно "что". Вот такое задание, условие задачи. Это известие учителя, его евангелие.
Естественно, возникает вопрос о том, знает ли сам учитель, куда он посылает, отсылает ученика? Кто его знает. Он сам знает? Условно говоря, можно, конечно, сказать, что учитель посылает ученика, нет, не на ..., не туда, куда "Макар телят не водил", а «на кудыкину гору».
Или все же учитель Хакуин Экаку послал своего ученика Минамото-но Сэндзаки буквально " на ...", чтобы отделаться от назойливого ученика, задав ему вопрос-загадку (коан): "Известно, что такое хлопок двух ладоней, но что такое хлопок одной ладонью"? Иди решай. Такое решение и есть хождение вокруг да около, от Понтия к Пилату, неизвестно куда и зачем.
Попробуй догадайся. Отгадка простая: задача не имеет решения, - это вопрос без ответа, как хлопок без второй ладони. В данном случае учитель повел себя, как идиот, как учитель нонсенса, абсурда.
Доведи дело, учение до абсурда, чтобы показать ученику его место, поставить его на свое место. Место ученика не спрашивать, а отвечать. Правильно отвечая, учись правильно спрашивать, спрашивать так, определенно, понятно, чтобы иметь, знать ответ.
Не есть ли этот абсурд образ учения как такового? Зачем учить? Разумеется, не затем, чтобы научить посылать неизвестно куда и неизвестно зачем, показать в этом пример ученику. Поступай, делай так. Но зачем? Наверное, не за тем, чтобы бездумно повторять, как догму веры вопрос "Зачем" (иначе, как же и во что верить, как не в это, в абсурд, в бессмыслицу?) за учителем невесть что. В мысли не верят, а сомневаются, чтобы не быть идиотом веры.
Мыслящий задается абсурдным вопросом для того или за тем, чтобы поставить предел в познании, то, что, вообще, понять можно и то, что уже не понять. Если нельзя понять, то можно верить. Но мыслящий продолжает пытаться понять и превращает свое занятие смыслом, толком в бессмыслицу, бестолковщину. Именно она отрезвляет его, приводит к мысли о немыслимом, что оно тоже реально, как мыслимое.
Не есть ли само учение, как таковое, неизвестно что? Зачем учиться, ради чего? Ради того, чтобы быть ученым, знать? Не есть ли вообще учение такая же бессмыслица, как жизнь вообще? О чем говорили умудренные не только жизнью, но и мыслью мыслители, вроде Льва Толстого.
Учение имеет смысл, если оно конкретное, определенное, именное, это, а не то, другое, иное. Иное абстрактно, не определено. Абстрактное учение вообще бессмысленно; оно пусто. Поэтому нирвана буддистов пуста, там нет не только желаний, но и того, кто не только желает, но и не желает, не имеет Я.
Да, жизнь, вообще, бессмысленна. Но пределом абсурда реальности является нирвана, пустота. Реальность имеет смысл, если есть кто, Я. И оно должно быть не абстрактным, отвлеченным от того, кто есть, но конкретным Я, например, человека, который не просто есть и переживает, чувствует свое есть, экзистенцию, существование, но и знает себя. Он есть в себе для себя. Но есть мир как основа его отношения к самому в себе и в нем, в сознании, и вне его, вовне. Есть еще и другой мир. Но в виде чего он участвует в бытии иного мира? В образе мысли, замысла. Как он надумает, так и будет в ином мире. Что можно еще сказать?
Если мыслимое можно передать словами в разговоре, - так учитель дарит ученику смысл, суть учения, обращаясь к нему с речью, - то немыслимое он хранит в молчании, будучи не в силах подобрать слова. Молчание говорит само за себя о немыслимом, которое может стать предметом уже не размышления, а бездумного созерцания.
В противном случае оно проговорится в бестолковой болтовне, которая не красит ни учителя, ни ученика. Такая бессмысленная болтовня вытесняет осмысленную речь из общения учителя с учеником, камня на камне не оставляя ничего от учения. Чему в таком случае может научить болтун на месте учителя, каким зачастую бывает софист, интеллигент не по сущности, а по имени?
Естественно, симулированию обучения ученика. В результате ученик научится не быть знающим, а казаться таковым. Таких знатоков, ложных друзей знания, ныне "пруд пруди", полным полно. Мыслящих же не просто мало, но исключительно мало. Они, как исключение, подтверждают правило бессмысленности жизни, ограничивают ее кругом страдания, из которого нельзя извлечь никакого смысла.
[justify] Такая жизнь не имеет никакого оправдания, кроме того, чтобы пройти мимо нее. Ни она, ни те, кто так бессмысленно живет, не стоят внимания учителя, ибо таких учить сродни метанию бисера перед кем, известно тем, кто способен понять смысл евангельского выражения. Его не могут понять те, кто обезумел, в ком сидят бесы. Можно ли изгнать их из душ, потерявших смысл в жизни? Трудно, но можно, при условии, что он был в ней. Многие заблудшие души хранили его в
