Квартира № ВСЕ

— Игорь, здорово! — крикнул кто-то издалека.

Он приветственно махнул рукой и пошёл в подсобку — переодеться в рабочую одежду. Когда вышел, его окликнули:

— Игорь, привет. Вон там фура пришла с товаром. Давай приступай, ребята уже там начали, им помощь нужна. Как закончишь, зайди. 

— Понял, сделаю.

Одна фура, вторая. Все на автомате, механически, поднял, отнёс. Мысли далеко, в том дне, в разговоре. Потом душ, переоделся и вышел с работы. Без эмоций.  Дальше по плану, магазин, потом домой. Движения автоматические.

Придя домой, Игорь Степанович пообедал, всё убрал, подошёл к телефону — и снова…

— Алло, это я.

— Я тебя слушаю. 

— Тогда ты говорил иначе.

— Да. Я говорил хуже. Я не знал, что сказать.

— Ты сказал: «И что теперь?»

— Я больше так не скажу.

Стоп. Опять не то.

Набрал снова.

— Алло. Это я.

— Прости, что тогда всё испортил.

— Уже поздно.

— Спасибо, что всё равно позвонила.

Он не делал из этого театра. Это был ритуал. С голосами — но живыми и настоящими. Он не играл, он проживал, чтобы быть готовым. Если вдруг…

 

Он бережно держал оба голоса, чтобы сделать то, что тогда не сделал — выслушать, ответить, остаться. Если когда-нибудь ему позвонят — он не должен учиться на ходу. Он должен быть готов.

Чтобы не повторить, чтобы не сорвать, чтобы не потерять, чтобы попытаться вернуть. И опять несколько попыток, несколько звонков. Записал, зачеркнул, снова записал. Потом душ, холодный, горячий, холодный, горячий. И снова все на автомате, без эмоций, без чувств. Как обычно. 

Вечером, после ужина, вышел на балкон, посмотрел на закат, вспомнил как тогда вместе с ней… смотрели закат и встречали рассвет. Этого больше никогда не будет. Он виноват сам. Отвернулись тогда и мать, и друг, и она, и казалось весь мир. 

Стало прохладно, Крошкин снова зашёл в квартиру, сел на диван, взял телефон. И новая попытка. Финальный звонок сам себе.  Голос ровный, спокойный, без надрыва.

Ответ — тёплый, прямой, без пафоса. Он кладёт трубку. Тишина. Он не ждёт. Знает, что никто не позвонит. Никогда. Но он готов. Завтра он выберет другое имя, и снова проживёт каждый звонок, подготовится к другому разговору. А сегодня спать. 

 

Игорь Степанович привык так жить. Каждый день. И ждать. Каждый день. Если вдруг…

В квартире №15 всё шло по строго заведённому порядку. Даже утро пятницы. Проснувшись без будильника, по привычке рано, Савелий Михайлович Щеткин, глядя в потолок, торжественно провозгласил:

— Пятница! День чистоты и сопротивления хаосу. 

Бодро поднялся с кровати, сделал несколько упражнений утренней гимнастики, для формы, приговаривая при этом:

— Рас, двас, трис, перчатки, тряпка, пылесос.

А потом бодрым шагом отправился в ванную с видом человека, знающего, зачем живёт.

После душа он приступал к завтраку — разумеется, плотному, чтобы хватило сил на борьбу с грязью и пылью. Значит, большая кружка кофе с надписью «Чистота — залог здоровья» — для бодрости тела и духа, два бутерброда и омлет.

Позавтракав, он огляделся, решая, с чего начать. На прошлой неделе начал со спальни, значит, сегодня — с кухни.

— Пыль, я иду! 

Савелий Михайлович достал из кладовки резиновые перчатки цвета «морской шторм», ведро, швабру, щётку и прочий инвентарь — и принялся за работу.

Он не любил работать в тишине: включал радио или ставил пластинки со сказками на старом проигрывателе. Сегодня — радио.

Начал с посуды, потом взял подходящую тряпку, чтобы вытереть плиту. У него, как всегда, была своя система: тряпки — как старая привычка: у каждой — своя роль. Он говорил с ними просто, по-деловому, по-доброму. 

Тряпка для плиты была — Марфа — старая, затёртая, но мягкая. Его любимая.

— Марфа, держись. Плита у нас сегодня в состоянии “после шторма”, — произнес он, окунул ее в воду и стал работать подпевая себе под нос песню, которую как раз передавали по радио.

— Это не разводы, это последствия безответственности, – декламировал Савелий Михайлович, оттирая жир с плиты.

В этот момент зазвонил телефон. Щеткин остановился и прислушался. Показалось? Нет. Звонит, родимый. Положил тряпку:

— Прости, Марфа. Пока полежи. Веди себя прилично. Сейчас вернусь.

Савелий Михайлович пошёл в гостиную, на ходу восклицая:

— Где ты, родимый. Куда я тебя положил?

Телефон, конечно, не ответил и продолжал звонить.

— Слышу, слышу. Иду я. Куда… А… вот ты где. Нашёл. И как ты на диване оказался?.. Ну да, я сам тебя сюда положил. Ног же у тебя нет — сам ты не мог.

Он взял телефон, провёл по экрану и ответил:

— Аллоу. Щёткин у аппарата.

— Доброе утро, Савелий Михайлович, — услышал он женский голос.

От удивления он отнял телефон от уха, посмотрел на него, будто пытался рассмотреть собеседника, и снова поднёс к уху:

— Доброе утро. Внимательно Вас слушаю.

— Меня зовут Дарья, и я звоню по поручению вашей дочери.

— Простите, Дарья… как вас по батюшке величать?

— Сергеевна.

— Весьма приятно. И что же вам поручила моя дочь?

— Инна Савельевна наняла меня — чтобы я раз в неделю приходила к вам убираться.

— Хм… Дарья Сергеевна, — прокашлялся Щёткин. — Передайте Инне Савельевне пламенный привет и мою благодарность. Пусть не тратит деньги. Я прекрасно справляюсь сам.

— Савелий Михайлович, но вы пожилой человек, вам тяжело.

— Милая моя, Дарья Сергеевна. Мне 61 год, я еще вполне молод и бодр. Я бы даже сказал — юн. Могу за вами приударить. Хотите?

На том конце раздался смех.

— Значит, не нужна уборка? 

— Уборка очень нужна. Но я сам. Так моей дочери и передайте. Не нужно делать из меня старика.

 

— Ну что вы. Инна Савельевна так не думает, она беспокоится и…

— Инна Савельевна? Беспокоится? Не смешите меня. Моя ненаглядная дочь просто ждёт, когда наконец получит наследство, оставленное её матерью. Но пока я жив — это невозможно. Так что… не дождётся.

— Но…

— Дарья Сергеевна, — серьёзно сказал он. — Я всё сказал. Мне нечего добавить. Если Инна хочет поговорить — пусть звонит сама, а не присылает гонцов. Всего вам доброго.

— Но…

Савелий Михайлович положил трубку и возмущённо воскликнул:

— Что она себе выдумала? Хочет помогать, пусть сама приходит и помогает. 

Покачав головой, он вернулся на кухню.

— Ну что, Марфа, заждалась меня? Прости. Дочь моя решила меня списать. А я ещё ого-го. Ты ведь знаешь, — говорил он, продолжая тереть плиту.

Когда плита засияла чистотой, Савелий Михайлович был всё ещё зол.

— Некоторые люди — как жирный след на столе. Их не вытереть словами, — пробормотал он.

Теперь предстояло помыть окна и пол.

— Чисто там, где не только моют, но и не гадят, — сказал гордо и подошёл к окну. Открыл створку, взял тряпку: 

— Так, тряпка номер два. Ты сегодня у нас по стеклу. Без художеств, пожалуйста. 

— А вообще, трудотерапия успокаивает нервы, — обратился он непонятно к кому. — Ага, жирный отпечаточек. Кто-то ел бутерброд без уважения к стеклу. Ну ничего. — Савелий Михайлович снова принялся за дело.

Когда уборка кухни была закончена, Щеткин посмотрел на кухонные часы.

— Скоро обед. Хорошо, что я вчера курочку купил. Сейчас устроим пир.

После трапезы Щеткин прилёг отдохнуть. 

— Часок вздремну, и гостиная. 

Снова зазвонил телефон. Савелий Михайлович посмотрел на экран. 

 

— А вот и она, легка на помине, — произнес он, увидев имя дочери.

— Аллоу, Щеткин на проводе.

— Папа, тебе Дарья звонила, — начала Инна без приветствия.

— Здравствуй, Инна. И мне приятно, что ты звонишь. Как твои дела?

— Папа, у меня нет времени на всё это. Что..

— Дочь моя, я тебя всегда учил, что на элементарную вежливость время должно быть всегда! 

— Папа, перестань меня воспитывать, я взрослый человек. 

— Да, воспитывать поздно, к сожалению. Видимо в прошлом что-то упустил.

— Папа, давай перейдём к делу.

— К какому? Насчёт Дарьи Сергеевны и уборки? На эту тему я даже говорить не хочу. Я всё ей уже сказал, или она тебе не передала.

— Передала. Потому и звоню. Я не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы тебе помогли. Ты пожилой человек…

— Инна, послушай меня. Я скажу и больше повторять не буду. Я прекрасно знаю, зачем тебе это надо. И Дарье Сергеевне твоей я объяснил, что ты за фрукт. 

Инна перебила:

— Папа, ты не прав, я просто хочу тебе помочь.

— Во-первых, не перебивай, когда с тобой старшие разговаривают. А во-вторых… Если ты хочешь помогать, приезжай, бери тряпку, веник и помогай действиями. По дороге можешь продуктов купить.

И не присылай ко мне никого, не забывай — ты платишь им мои деньги.

— Папа, я между прочим, зарабатываю! — возмутилась его дочь.

— Хорошо, если так. Тогда тем более потрать свои деньги на что-нибудь другое. Ну так что, приедешь? Мне тебе перчатки вторые доставать и тряпку?

— Папа, ты знаешь, я на работе. 

— Инна, тогда закрыли тему. Или ты приезжаешь и помогаешь сама. И именно действием, а не словами, или ты не приезжаешь и никого ко мне не присылаешь. Я справлюсь сам. Ты меня услышала?

— Папа?

— Уже едешь?

— Я тебя услышала, — она вздохнула возмущённо и положила трубку.

От возмущения Савелий Михайлович бросил телефон на стол, посмотрел на него и сказал:

— Вот что за человек? Где мы с тобой, Варвара,… ошиблись, когда она маленькая была, — произнес он, подняв голову вверх и обращаясь к жене, которая давно умерла. 

Он перевёл взгляд на пылесос:

— Сейчас отдохнём — и будем с тобой ковёр чистить. Готовься. 

И Щеткин задремал. Проснувшись, он взглянул на часы. 

— Ох и ничего себе, батенька, вы спать! Вместо часа — проспал два.

Савелий Михайлович встал с дивана, поправил подушку, убрал одеяло и отправился к пылесосу.  

— Ну, что, уважаемый? Отдохнул? Теперь пора и поработать. 

Затем налил ведро воды, взял швабру и начал протирать пол, обращаясь к пыли и приговаривая:

— Если ты думаешь, что за ножкой стула тебя никто не найдёт — ты ошибаешься, мерзавка.

Дальше он прошёл в спальню.