Женишок, ах ты Господи... А и видно: душа у тебя чистая! — Она чуть коснулась его щеки и добавила: — Святой ты человек, вот увидишь, всё у вас ладно будет.
— Ну-ну, — пробормотал он, — я, признаться, собираю бабочек...
Няня с восторгом округлила глаза:
— Во как! А у нас однажды в кладовке махаон сидел! Я думала, мышь, а он — шлёп-шлёп!
Но вот за её спиной послышался строгий голос:
— Кто тут женихов по ночам приводит?
Из-за шторы вышла тётка — женщина с суровым взглядом и складным передником. Она смерила Сергея взглядом с ног до головы.
— Ишь ты... Бабочек он собирает. Ещё скажи — на звёзды в подзорную трубу любуется!
— Иногда, — честно признался он. — У меня дома даже коллекция жуков есть...
— Н-да... — протянула тётя. — Не в своём уме, стало быть.
— Тётя! — возмутилась Дарья. — Он чудесный!
— Да уж вижу, чудесный, — проворчала та. — Ладно, коли жених, пусть остаётся. Но спать — в чулан! А у девицы моей никакого мимими, пока венца не будет!
Сергей опешил. Чулан, однако, оказался уютной комнаткой с иконами и медным кувшином у окна. Пока он переодевался в ночную рубаху (выданную ему, кстати, той же тёткой), он слышал, как в соседней комнате Дарья тихонько смеётся.
«Жених, значит...» — подумал он. И вдруг почувствовал: ему это даже нравится.
...666...
На следующее утро, когда тётка ещё возилась с самоваром, а няня приговаривала что-то о «благословении по пасхальному календарю», к ним заглянул Вячеслав — в шапке, перекошенной на ухо, с чемоданом и вечной усмешкой в глазах.
— Сергей! — окликнул он, не разуваясь. — Подъём! Петербург ждёт.
— Что? — Сергей вынырнул из чулана, растрёпанный, с одним сапогом в руке.
— В путь, друг мой, в путь. Делу время, а войне — час.
Через полтора часа, под сдержанный взгляд тётки и слёзы няни, они уже тряслись в извозчичьей повозке до станции. Даша, провожая их взглядом, не сказала ни слова, только подбросила шарф Сергею — тот, что сама вязала зимой.
Поезд тронулся. Знакомые леса и поля исчезли. За окном мелькали просёлки, деревеньки с коровами на обочине, обледенелые озёра — и вот уже фабричные трубы, чёрные крыши, потом всё гуще и гуще: вокзалы, шпили, фонари, ряды домов.
На Николаевском вокзале Вячеслав быстро зашагал вперёд.
— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь, — ты в Михайловский сад пройди. Посиди там, часика два. Мне нужно к нашим. Поймут, примут. Но с тобой не сразу — ты новенький, к тому же... — он хмыкнул — Влюблённый.
— Я?.. — Сергей покраснел. — Ну, слушай...
— Иди, иди, Сергей Кириллович. Посиди в тени. Ветер подумает за тебя.
Он исчез, как ветер и есть, а Сергей пожал плечами да и пошёл мимо Зимнего, мимо громыхающих конок, через улицы, где валяли снег ломами. На углу продавали подмороженные яблоки. Он свернул в сторону Михайловского замка и, войдя в сад, вдохнул сырой, морозный воздух.
Было тихо. По дорожкам ходили редкие прохожие, снег хрустел под ногами. Снега было много — февраль держался цепко, и даже лавки были припорошены, как в сказке. Сергей нашёл ту, что ближе к конскому каштану, уселся, стянул перчатку — и остался один.
«Вот он я, — подумал он, — революционер среди чаек и галок, с шапкой и ожиданием». И посмотрел на самую настоящую живую птицу-галку, что прыгала у его скамейки, будто тоже ждала чуда. Тонкий хруст снега, лёгкий пар от дыхания, морозный воздух наполнял грудь. Сидел молча, не двигаясь — минуты три, не меньше. И вдруг...
— Здравствуйте! — сказала тонкий голос.
Он поднял глаза — перед ним стояла девочка лет восьми, с длинными чёрными волосами и в богатой, явно английского пошива, шубке с собольей оторочкой. Белый мех на воротнике поблёскивал, как иней. Она стояла с чуть склонившейся головой, подпрыгивая с ноги на ногу — так же, как минуту назад прыгала галка у скамейки. Цацырин невольно подумал: ну вот она и объявилась, галчушка-попрыгушка.
— Мы с вами где-то встречались? — спросила девочка, глядя пристально, чуть дерзко, в упор.
Голос её прозвучал странно — не оттого, что был надменен, нет, вовсе нет — но в нём слышался неуловимый акцент, тот самый, который бывает у детей, воспитывающихся под звуки то французской речи, то английской. Цацырин моргнул, будто очнулся, и всмотрелся в её хитрое личико, в эти серые, чуть раскосые глаза, в тонкие губы, которые сейчас сдерживали озорную улыбку.
— Да... Да, по-моему, да, — пробормотал он и вдруг вспомнил.
Первый раз он видел её в книжной лавке на Невском, у Книжного пассажа. Она уронила там платочек и он, подняв его, подал ей, кивнув и сказав неловко, но с какой-то внутренней торжественностью:
— Берегите себя, барышня.
Она тогда ничего не сказала — только посмотрела в упор и кивнула, как делает взрослый человек, признающий в другом равного.
Второй раз — в булочной недалеко от Кирочной. Он ждал, и она вошла с няней, высокой, узкой, как тростинка, говорящей на какой-то мешанине английского и французского. Девочка стояла молча у витрины, глядя на плюшки, как на произведения искусства, и тогда он, не зная зачем, купил свежую, пышную, ещё тёплую булку — и, подходя к ним, протянул её:
— Вы растёте, вам нужно хорошо кушать.
Произнеся это, он вдруг почувствовал, как дрожит голос. Он смутился — а девочка взяла булку, склонила голову, и, по-царски коротко, почти насмешливо, поблагодарила.
И вот она — снова тут. Как призрак. Или как птица, возвращающаяся к руке, что её однажды накормила.
— Зачем вы тут, барышня? — спросил он свою «птицу», больше размышляя, чем пытаясь вести диалог. — Одна?
— Не одна, — ответила она, садясь рядом на край скамейки. — Вон, видите ту тётку в очочках, что стоит у входа в парк — то няня моя. Сказала, что я могу немного побегать. Но я вас увидела — и подумала: вот странно. Мы всё время где-то встречаемся.
Он засмеялся — тихо, искренне.
— Да, странно... Вы будто нарочно.
— Может быть. А может быть, это вы меня преследуете?
Он поднёс перчатку к губам, чтобы скрыть улыбку.
— Скорее, это вы — меня. Как галка.
— Какая ещё галка?
— Ну... — он указал на пустое место у скамейки. — Только что тут была пигалица одна. Прыгала. Точь-в-точь как вы. В чёрном наряде.
Она фыркнула:
— Если я галка, то вы тогда кто?
Он пожал плечами и вдруг собрался с силами и выпалил в рифму:
— Тогда я — пугалка!
Они оба рассмеялись.
И в этот смешной, почти детский смех вдруг вплелось что-то тёплое. Он посмотрел на неё — и не мог понять: зачем она здесь? Какая ей надобность к нему подходить? В Михайловском саду, в мороз, когда ветер поднимает снежную пыль? Неужели и вправду — судьба, и вот эта галчушка-попрыгушка дана ему как знак?
Девочка покачала ногой в сапожке, надула губы — видно было, что ей надоело ждать, пока он сообразит, о чём говорить.
— А я ведь ждала вас, знаете?
Цацырин повернулся к ней:
— Ждали? Меня? Почему?
— Потому что я хочу, чтобы вы мне всё объяснили, — сказала она так просто, будто говорила о чае с вареньем.
Он приподнял брови, улыбнулся.
— А вы кто такая, барышня, если не секрет?
Она торжественно выпрямилась и отчеканила:
— Меня зовут Делией, я дочь Джина Йорка, адвоката из Нью-Йорка, что в Америке.
Он не удержался и улыбнулся — уж больно забавно прозвучало.
— Адвокат Джин Йорк из города Нью-Йорк?
Делия тут же нахмурилась и зло сказала:
— Это не смешно. Папа очень уважаемый человек. Мы приехали сюда два года назад.
— Простите, — сказал он с лёгким поклоном. — Просто редкость, чтобы имя и город так совпадали.
Она снова смягчилась:
— Нас тут уже все знают. Папа имеет кучу клиентов среди местной знати, даже больше, чем когда жил в Америке. А я... — она на мгновение задумалась, — я учусь. Смотрю. Слушаю.
— А что же вы слушаете такого важного?
— Взрослые, — прошептала она, заглядывая в лицо. — Они говорят, что Япония напала на Россию. Что будет война. Что она уже началась. Что папа не должен показываться в каких-то местах. Что будет шум. Стрельба. Бомбы. Всё это говорят, думая, что я не слышу. Но я слышу. И я всё понимаю. Только вот... Никто не говорит, почему.
Он замолчал. Глубоко вздохнул. Странная девочка. Странное утро.
— И вы решили, что я расскажу вам... Почему? — спросил он осторожно.
— Да. Потому что вы не такие, как другие. Потому что вы серьёзный. Потому что вы мне булочку дали. А булочку просто так не дают.
Он невольно рассмеялся.
— Хорошо. Допустим, я расскажу. Но... — он оглянулся.
В парке гуляли только редкие фигуры в пальто и шалях, кто-то кормил воробьёв у фонтана.
— Но это будет между нами, — сказал он.
— Секрет? — её глаза вспыхнули.
— Секрет. Я скажу тебе не как взрослый взрослому. А как один человек — другому.
Он помолчал, всмотрелся в снег под ногами. Потом медленно, точно проверяя каждое слово, произнёс:
— Эта война... Не ради Японию. Не ради её островов. Не за железные дороги. Это для того, чтобы увести людей от самого главного. Чтобы они не думали, почему у них нет хлеба. Почему в деревнях холодно. Почему отец пьёт. Почему мать плачет. Чтобы страх и гнев простых людей не обратился на царя. Чтобы они шли воевать — за что-то далёкое, что им никогда не нужно было.
Она слушала, наклонив голову.
— Это как сказка, в которой злодей пускает дым, чтобы герои не видели, кто у них за спиной?
— Да, — кивнул он. — Суть та же.
— И... И вы сражаетесь против тех, кто жжёт костры, дающие такой дым?
Он посмотрел на неё.
— Я ещё только учусь. Но, возможно, да.
— Я тоже хочу, — сказала она негромко. — Когда вырасту. Я не хочу, чтобы меня дурачили.
Он молчал. Было что-то величественное в детской решимости этой галчушки-попрыгушки.
— Видишь ли... Как лично я это понимаю... Всё дело в том, что рабочие и крестьяне, которых каждый день до нитки обдирают помещики, банкиры, фабриканты — начали, наконец, поднимать голову. Стали шуметь, бастовать, писать петиции. Устраивать стачки. А министры царя, глядя на это, запаниковали. Как их, таких мужиков, усмирить? Пули пускать — народ обозлится. Деньги давать — казна пуста. И вот они пришли к царю с предложением: если гнев народа копится, пусть он не на нас идёт, а на чужого. На врага.
— На Японию? — Делия подняла голову, недоверчиво щурясь.
— Именно. Япония противилась строительству железной дороги в Корее. Они хотели сами купить у нас часть земли — там, внизу, у моря. И вот, пользуясь этим, царь объявил японцев врагами России. Мол, они — угроза. А по сути это был повод, чтобы отправить на убой тех самых бастующих — рабочих, крестьян, бедняков.
Делия вытаращила глаза, потом... Потом расхохоталась. Настоящим, звонким, детским смехом.
— Это глупость! Война — из-за железной дороги? Из-за участка земли? А как же светлые идеи? Где герои? Где битва добра и зла?
Сергей опешил, не зная, как на такое ответить.
— Ведь в книжках, — продолжала Делия, — всегда воюют за правду. За справедливость. Разве нет?
Цацырин долго смотрел на неё, на её шубку, на чёрные волосы, сверкающие на солнце. На эти ясные, поразительно взрослые глаза.
— Боюсь, — тихо сказал он, — справедливость... Она у каждого своя. Кто-то её видит в том, чтобы защищать богатства. Кто-то — в том, чтобы эти богатства поделить. И потому одни считают себя правыми, убивая других.
— Но тогда никто не прав! — Делия вскочила. — Тогда всё — ложь! Тогда война — не героизм, а грязь!
Он молчал. Что он мог сказать
