круг. Сама себе казалась пророчицей.
— Это же... Это же знак! — шептала она, хватая старца за локоть. — Vous êtes envoyé! Вы — посланец свыше! From le ciel! — Последние слова она почти выкрикнула, отчего прохожий дворник уронил метлу.
Старец Ной замер, как бурый медведь, выведенный в городскую лавку. Его мутные глаза налились тревогой, а усы вздрогнули.
— Кто? Што? Куды? — начал он шамкать, заглядывая ей в лицо. — Я — святой! Я сам с сивизду шёл! Там мне и шептнули... Что пора уж кого-то там... Очищать, ну!
Джозефина не слушала. Повторяя «c'est la grâce divine» и «allez, allez», тащила его за собой по мостовой, попутно одёргивая рясу, которая угрожающе волочилась, собирая дорожную пыль и конфетные фантики.
В коридоре дома их настигла Карен — и, увидев их, громко ахнула.
— Боже милостивый! — выдохнула она, закрывая рот ладонью. — Джозефина, вы что, в лихорадке?! Кто это?! Что это?! И почему оно у нас дома?!
— Он... Он это... Un saint! Святой в смысле! Le plus vrai possible! Прямо как... Как апостол Павел!
Старец, довольный таким вступлением, обернулся к Карен и вежливо поклонился — чуть не упав. Потом, уставившись на пыльный угол у лестницы, пробормотал:
— Эт-то... Я как его... Святой старец... Ной... Я... Я очищаю мыслью! Сня-ня-нятия всякие, чтобы не рыпались... Э-э... Эти, значит, черти!
— Он шамкает, — холодно заметила Карен. — И несёт какую-то чушь.
— Это... Это особый дар! Он с духовной стороны говорит, понимаете? Сквозь... Сквозь слои, как бы! — уверенно объясняла Джозефина. — Это... La voix de l'esprit!
— Да я же... Да я же святой! — подтвердил Ной, приподняв бровь. — Сам себе освящаюсь... Каждое утро! Молитву мямлю! Сначала вслух, потом про себя, а потом... У-у-у... В животе гудит — значит, пошла духовность!
Карен только моргала. Она не могла оторвать взгляда от выпирающего под рясой живота — будто там и правда скрывался квашеный дух православия в жестяной банке.
— Ладно, — устало сказала она. — Только пусть не садится. Ни на что. И пусть молчит. Хоть минуту.
— Я же святой, я не просто так... Так я очищу её... — пробубнил старец, — Молитвой, да... И чесноком! Потому как сатана — он боится, гад, чеснока... Даже если не ест его!
Джозефина сияла.
— Вот видите! Il connaît les secrets! Он всё знает! Это же небеса! О, Боже, я знала! Вы только не волнуйтесь, madame, он вашу дочь полностью... Э-э-э... Трансцендентирует!
— Только бы не до обморока, — пробормотала Карен и ушла на кухню за валерианой.
Дверь в комнату Делии распахнулась. На пороге стояла Джозефина, бледная, держащаяся за стену, рядом — юродивый. Подойти ближе к девочке она не решалась — слишком чуждая, слишком пугающая стала ей её бывшая воспитанница.
— Voilà! — выдохнула Джозефина с фальшивой торжественностью. — Это... Le saint! Понимаешь, Делия? Он — святой человек! Он тебя... Очистит, освятит... Словом, всё, как положено в Божьем доме!
Ной, неуклюжий, как медведь, переступил порог, озираясь с настороженной важностью. Его ряса, застиранная и пропахшая кислятиной, колыхалась, будто парус на ветру. Он посмотрел на Делию, сидящую на кровати с сжатыми кулаками, и неуверенно перекрестился — снизу вверх, вбок, а затем, почему-то, ткнул пальцем себе в ухо.
— Эт... Ты... Дщерь Божья? — прошамкал он, будто жуя слова. — Щас я тя... Ш-ш-ш! Молитвой, значить! Пых! И вся нечисть — фьють! Прям на вокзал Казанский укатит!
Делия вскинулась, как кошка, готовая к прыжку. Её глаза сверкнули, пробежавшись от Ноя к Джозефине.
— Вы что, рехнулись?! — рявкнула она. — Это ещё кто такой?! И с какой стати вы решили, что мне нужен этот... Этот ваш юродивый, чтобы меня «очищать»?!
Ной обиженно засопел, выпятив живот, который, казалось, вот-вот лопнет под рясой.
— Я не юродивый... Я святой! Пузатый, значить, для святости! — прогундосил он, похлопав себя по пузу. — Эт у меня брюхо — для молитвы, чтоб ей, значица, разгуляться!
— Барышня, умоляю! — залепетала Джозефина, теребя край своего платка. — Ты не понимаешь! Ты же говорила... Про царя, про дядю Серёжу... Это всё революция! Я читала в листовках! Так и начинается — смута, бунты, а потом... Гильотина!
— Да вы просто не понимаете, о чём в народе все говорят! — отрезала Делия. — И про дядю Серёжу не смейте болтать, коли ничего не знаете!
— Aïe! — взвизгнула Джозефина, прижимая руки к груди. — Это всё, как в прокламациях! О, Боже, я потеряю репутацию гувернантки!
— А я уже теряю терпение, — процедила Делия. — Уведите этого... Этого старца, пока я не позвала своего папу!
Ной, уже поднявший руку для благословения, замер под взглядом Делии, как мышка перед кошкой. Его губы задрожали, и он забормотал, спотыкаясь на каждом слове:
— Я-а... Я... Ш-швятой... М-м-молюсь, дщерь... Г-г-господи, спаси...
— Молись у себя в келье под лавкой! — бросила Делия, вскочив с кровати. — Святой, говоришь? Да от тебя воняет, как от винной бочки! Ты что, с монахами и сынками богатеев за столом сидишь, «микстуру» их пьёшь, пока они контрабанду в монастыре прячут?
— Délia! — ахнула Джозефина, побледнев ещё сильнее. — Qu'est-ce que tu fais?! Arrête! Это святой человек! Il est envoyé par le ciel!
— Послан вонять и контрабанду покрывать? — Делия шагнула ближе, её голос дрожал от гнева. — Я слышала, как ваши «святые» в бархатных комнатах с купеческими сынками вино хлещут, карты тасуют и церковные кружки делят! А ты, Ной, или как там тебя, — небось, тоже там сидишь, пузо наедаешь, пока народ за вас молится?!
— Non, non! — запричитала Джозефина, вцепившись в штору, будто та могла её спасти. — Он святой! Un instrument du divin! Он видит ангелов, он молится за нас!
— Ангелов? — Делия почти рассмеялась, но смех её был злым. — Он видит только дно бутылки! А ты, Джо, видишь только его «святую половину», потому что боишься правды! Ваши монахи — лицемеры! Они контрабанду в подвалах держат, с богатыми шалопаями пьянствуют, а потом в церкви крестятся и поют, будто святые!
Ной, пятясь к двери, бормотал, захлебываясь словами:
— Я-а... Г-г-господи... П-п-помилуй мя, дщерь...
— Про таких, как ты, я знаю! — не унималась Делия. — В монастырях — посты да молитвы, а за дверями — карты, вино и контрабанда! И ты ещё смеешь меня «очищать»? Да ты сам грязнее, чем пол в трапезной!
— Délia, par pitié! — взмолилась Джозефина, чуть не падая в обморок. — Он sacré! Он послан Богом!
— Он послан чёртом! — отрезала Делия и схватила с комода французский разговорник.
С яростным движением она швырнула его в стену. Книга глухо ударилась, и Ной, взвизгнув, прикрыл голову руками.
— А-а... П-п-прости мя... Дщерь... — просипел он, бросаясь к двери.
Его ряса зацепилась за порог, из-под неё выпал сушёный лимон и покатился под комод. Старец пискнул, споткнулся и вылетел из комнаты, оставляя за собой шлейф запаха пота, лука и пыльных тряпок. Джозефина обмякла, прислонившись к стене, и шептала, задыхаясь:
— Seigneur miséricordieux... Quelle horreur...
А Делия медленно села на кровать, крепко сжав кулаки на коленях. Вся дрожь ушла. Осталась только жёсткая, молчаливая обида.
Джозефина не выдержала. Её лицо исказилось, рот раскрылся, будто она хотела закричать, но звук не вырвался. И вдруг — как обрушенная кукла — она рухнула на пол. Лицо бледное, глаза закатились. Сердце, как показалось Карен, остановилось.
— О нет... — прошептала Карен, вбегая. — Пелагея! Живо за доктором Хастингсом!
Пелагея, испуганно перекрестясь, выскочила, задев ведро с водой. Делия стояла у окна. Она не обернулась.
— Диля... — Карен осторожно подошла ближе. — Что здесь случилось?
— Ничего. — Голос дочери был странно ровным.
— Ничего?! Джозефина лежит без сознания!
— Она притащила ко мне вонючего старика и сказала, что он меня спасёт, — сказала Делия, всё ещё не глядя на мать. — Как будто я прокажённая. Как будто я... Как будто я дьявол. А он — святой. От которого воняет псиной. Ты бы хотела, чтобы тебя такой «святой» очищал?
Карен не ответила. Она посмотрела на Джозефину, судорожно дышащую на полу, и закрыла лицо руками.
Тем временем юродивый, которого девочка назвала «жалким», — а это слово разорвало в его голове хрупкую сеть фантазий, в которых он был пророком, избранником, страдальцем во имя Господа, — нёсся по улицам. Пелена на глазах, мутный страх, как липкий туман. «Дочь сатаны», — пульсировало в его голове. «Она обнажила... Она увидела... Она...»
Он вылетел на перекрёсток и не заметил бричку. Кучер завопил, но поздно — тело старика полетело в воздух, упало, кувыркнулось и замерло в жалкой позе, будто он молился. Бричка остановилась. Кто-то заорал: «Старика сбили!» Но уже никто не подходил — все медленно расходились, как если бы само место стало скверным.
В комнате было тихо. Только тикали часы. Джозефина застонала.
— Она жива, — прошептала Карен. — Господи, слава Богу...
— Слава кому? — вдруг спросила Делия. — Тому, кто посылает таких как он? — она кивнула на дверь. — Или тому, кто молчит, когда взрослые с ума сходят?
— Ты не понимаешь, — тихо сказала мать. — Джозефина испугалась... Она хотела как лучше...
— Я тоже. Только у меня нет ни святого, ни духа, ни книжек по спиритизму. Есть только я. И вы все, кто меня не слышит. Только боитесь, что я стану не такой, как надо.
Карен подошла к девочке и хотела обнять её, но Делия отстранилась.
— Мне нельзя злиться, да? Это же грех. А вон тому можно было — вонь пускать и глазёнками вращать, и никто ему слова не скажет.
— Диля...
— Всё, мама, я хочу спать, выйди пожалуйста.
И она медленно села на кровать, сжав кулаки на коленях. В комнате было уже темно, лишь от штор дрожало мутное сияние фонаря. Воздух стоял, как после грозы, но гром не прогремел — он случился внутри неё.
...666...
И в этой тишине, вдруг ставшей звенящей, точно вся вселенная сделала шаг назад, чтобы дать ей подумать, — кто-то другой, совсем в ином месте, в ту же самую минуту, лежал без сна, глядя в треснувшую штукатурку над собой.
Это был Сергей Цацырин — студент с бледным лбом и чёрными, неуложенными волосами, похожий скорее на поэта, чем на революционера, и всё же связанный с подпольем, как капля чернил — с пером. Его комната в коммунальной квартире на Среднем проспекте была убога и холодна: в углу протекала стена, а под окном дуло так, что свеча дрожала. Но он лежал под пледом, не чувствуя холода — душа его грелась воспоминанием.
О, как часто в сумерках сознания он возвращался туда — в Колпино, на плотину, в середине февраля тысяча девятьсот четвёртого года... Была суббота, мороз царапал щеки, как тонкая вуаль изо льда, и воздух был так прозрачен, что можно было различить дальние трубы, будто нарисованные тонким карандашом на белом небе.
Сергей тогда только начал слушать разговоры в коридорах университета, где тайные листовки передавались под тетрадками, а фамилии говорились шёпотом. Но именно тот день остался навсегда: яркий, как шрам.
Он шёл по тропинке вдоль замёрзшей реки, закутавшись в шубу, зарывшись в мех воротника, и вдруг заметил, как кто-то приближается. Это была пара — странная, несогласованная: юноша с чемоданом в одной руке и книгой в другой, и девушка, красивая, в белом платке, застёгнутом на пуговицу у подбородка. Она первой окликнула Сергея:
— Простите... Вы — Цацырин?
Он остановился. Сердце дёрнулось — она была не просто красива, в ней было что-то неуловимо знакомое, будто он уже встречал её во сне.
Юноша засмеялся и кивнул:
— Это он. Славно. Знакомьтесь, я — Вячеслав Грифцов, а это —
