ей? Он, который ещё сам не знал, как отличить истину от пыли слов?
— А вы, — вдруг спросила она. — Вы за кого?
Он улыбнулся с горечью.
— Я за то, чтобы никто не умирал напрасно. Ни ты, ни я. Ни тот солдат, которого завтра отправят на фронт.
— А если бы вы были царём? Вы бы тоже объявили войну?
— Нет, — сказал он. — Я бы постарался услышать тех, кто кричит не от злости, а от боли.
Она замолчала. Потом вдруг подошла ближе, встала на цыпочки и заглянула в лицо.
— Мне кажется, вы хороший. Только слишком грустный. А хорошим нельзя быть грустным. Это несправедливо.
С этими словами она резко повернулась, прижала шапку к уху и побежала по заснеженной дорожке.
Он не окликнул её. Лишь смотрел вслед и думал: вот уж действительно галчушка-попрыгушка. Смешная вся из себя, странная такая, до диву наивная — но вдруг, по-своему, права?
Прошло пять минут. Холод слабо щипал лицо, снег поскрипывал под ногами проходящих редких горожан. Сергей уже начал забывать смешную фигурку Делии — галчушки-попрыгушки, как вдруг к нему приблизился Вячеслав, уверенной походкой, как человек, идущий с результатом. В руке у него была книга в синем, потёртом переплёте, а на губах — загадочная улыбка.
— Что это у тебя физиономия раскраснелась? — сказал он вполголоса, садясь рядом. — Кралю встретил? Или в кого влюбился?
Сергей отмахнулся, улыбаясь:
— Скорее — в город, чем в особу. А у тебя что?
— У меня? — Вячеслав слегка приподнял книгу, поглаживая её по корешку, как живое существо. — Пища для ума. Смотри сюда, только не сильно вглядывайся, а то нас тут и скрутят с тобой.
Сергей с любопытством взглянул на обложку. Название отсутствовало, буквы стёрты. Но едва Грифцов раскрыл первую страницу, стало ясно: перед ними — запрещённое. Это была работа Петра Никитича Ткачёва — якобинца по духу, идеолога революционного меньшинства. Сам того не зная, Сергей впервые держал в руках текст, за который могли дать год тюрьмы — и без суда.
— Ты только вслушайся, — шепнул Вячеслав и начал читать: «История принадлежит не большинству, которое терпит, но меньшинству, которое действует. Надежда не в постепенных преобразованиях, но в сотрясении основ...»
Голос его звучал низко и страстно, будто он сам выговаривал не строки, а истину. Он перелистывал страницы с особой нежностью, словно священник — Евангелие. И указывал пальцем на абзацы, особенно выделяя те, где речь шла о классовом антагонизме, о роли интеллигенции, как той силы, что обязана вести за собой народ, даже вопреки его воле.
Сергей слушал с напряжением, но понимал с трудом. Его сознание цеплялось за обрывки фраз: «буржуазные идеалы», «революционная диктатура», «активное меньшинство»... В голове стучала мысль: неужели это и есть путь? Такой?
— Слав, — негромко спросил он, — ты... Ты сам веришь во всё это?
Вячеслав на секунду задумался. Закрыл книгу, погладил её ладонью и, не глядя на собеседника, произнёс:
— Я верю не в слова, а в трещины. Понимаешь? В мире, как в старом доме, появляются трещины. И мы не знаем, что их вызвало — буря снаружи или гниль внутри. Но я точно знаю, что дом этот рано или поздно рухнет. А тогда... Тогда кто-то должен будет строить новый.
— И ты хочешь быть тем строителем?
— Нет, — усмехнулся он. — Я, может, только чернорабочий на этой стройке. Но если не мы, то кто?
Сергей кивнул. Он вдруг остро почувствовал, что прежняя его жизнь — лекции, экзамены, встречи, шутки с приятелями — была будто в тумане. А теперь — всё яснее. Словно окно открылось. И в лицо ударил ветер.
Он не знал, готов ли к революции. Но знал, что вопрос уже не стоит: готов — не готов. Она может прийти, не спросив.
Сергей ещё минуту сидел молча, всё ещё под впечатлением — и от книги, и от слов Вячеслава, и от того странного разговора с галчушкой, которая, как теперь казалось, не просто пришла, а была послана, будто самой Случайностью в шубке и с хитрым личиком.
Он выдохнул и вдруг сказал, словно между делом:
— А знаешь, до тебя тут... Тут со мной разговаривала одна галчушка-попрыгушка. Я с ней, может, минут десять говорил — ну, про то, что ты там в книге читал. Про народ, про министров, про войну...
— С ЧЕМ?! — перекрыл его голос Вячеслава. — С ЧЕМ ТЫ ГОВОРИЛ?!
Сергей вздрогнул. Тот глядел на него, приоткрыв рот, как человек, которому только что сказали, что он наступил на мину.
— Не с чем, а с кем. С девочкой одной, лет восьми. Ну... Ну она подошла. Мы разговорились. Умная, кстати. Из Америки. Дочь какого-то адвоката...
— О, Боже! — простонал Вячеслав и ударил себя ладонью по лбу. — Какого адвоката?!
— Джек Йорк. Или Джон. Или Джин. Не помню, брат. Зато сказала, что фамилия у него — Йорк, ну прямо как у города Нью-Йорка, из которого они кстати и происходят. Кажется, живут где-то на Английской набережной, я не интересовался...
Вячеслав вскочил со скамейки, вздыбившись, как человек, которому в лицо вылили ведро ледяной воды.
— Ты совсем идиот, Цацырин?! — прошипел он. — Ты дал лекцию по революционной теории восьмилетнему шпиону в шубке от герцогини?! Да у тебя мозги вообще остались? Ты не подумал, что эта маленькая галка уже каркает где-нибудь в кабинете своего папаши-адвоката? А тот — сразу в контору! Оттуда — в департамент полиции! А дальше — здравствуй, Шпалерная и допрос под лампой?!
Сергей открыл рот, пытаясь вставить хоть слово:
— Да она же... Она же ребёнок! Сама спросила меня! Я же просто...
— Просто?! — Вячеслав уже размахивал руками. — Просто ты только что подписал себе приговор! А может, и мне! Вот эта твоя попрыгушка, галчушка — знаешь, что она теперь? Птица смерти, вот кто она!
Он взревел почти театрально, привлекая внимание редких прохожих, и резко направился к выходу из парка.
— Слав, да подожди! — воскликнул Сергей и кинулся за ним, забыв и про перчатки, и — главное — про синюю книгу, оставленную на скамейке.
Он бежал по дорожке, поскальзываясь на протоптанном снегу, крича вслед:
— Да она просто ребёнок! Ну прости! Да погоди ты! Я же не хотел!
Но Вячеслав не останавливался. Он шёл быстро, сжал кулаки и, когда Сергей поравнялся с ним, резко обернулся, поднял руку — кулак вплотную к его носу:
— Если из-за тебя меня возьмут — я тебя даже с Соловков достану. С галчушкой своей вместе. Убирайся!
И исчез — в толпе, в снежной пелене, оставив Цацырина посреди дороги, одинокого, мокрого от тающего снега и глупого, как человек, напугавший всю революцию восьмилетней девочкой.
Цацырин постоял ещё немного под мокрым снегом, глядя в сторону, где исчез Вячеслав. В груди была не обида, нет — скорее пустота. Ветер качал редкие, мокрые фонари, как будто смеялся, и Сергей слабо усмехнулся в ответ. Он произнёс себе вполголоса:
— Птица смерти, говоришь... А может, это птица счастья?
И, не оглядываясь, пошёл прочь от сада.
...666...
Квартира его находилась на втором этаже в сером доме на пересечении Среднего проспекта с 8-й линией. Комната была угловая, промозглая, но родная. Сергей, не снимая пальто, подошёл к шкафу, на верхней полке которого хранилась его коллекция — несколько ящичков с жуками, бабочками, даже пара редких стрекоз. Он снял коробку, провёл пальцем по стеклу и вдруг решил: всё, пора.
— Ничего я не испортил, — сказал он вслух. — Идеи — они не погибают от детского смеха. Может, она ещё и сохранит это в себе. Сколько тех, кто запоминает такие разговоры — раз и на всю жизнь?
Он осторожно упаковал коробку с коллекцией, завязал шарф и, не замедлив ни минуты, вышел в ночь.
На Николаевском вокзале было шумно и людно. Солдаты, торговки с корзинами, дети в ярких шапках. Сергей подошёл к кассе, взял билет до Колпино и, пряча коробку под мышкой, занял своё место в почти пустом вагоне.
Поезд вздрогнул и двинулся. За окном — тьма и снежные вихри. Он смотрел на неё, как в бездну, и всё искал в этих завихрениях лицо Вячеслава. Но его там не было.
— А всё-таки странная она, эта галчушка, — пробормотал он. — Может, и вправду — знак? Или даже — птица счастья?
Поезд мчался сквозь февральскую темень, а Сергей впервые за долгое время чувствовал, что сердце у него спокойно. Словно сделано было что-то важное, пусть и глупое на первый взгляд. Он закрыл глаза и подумал: а ведь когда-нибудь, возможно, эта девочка вспомнит его слова. И, может быть, даже поймёт.
К вечеру Цацырин добрался до дома Дарьи Мироновны, в темноте, когда из труб уже валил дым, а окна горели мягким, жёлтым светом.
Он не стал звать, просто толкнул дверь, как свой. В горнице было тепло, пахло воском и засушенными травами. Дарья сидела у лампы с книгой на коленях и, подняв на него глаза, не сразу узнала. Но потом вскочила.
Он ничего не сказал. Только снял перчатки, раскрыл коробку и протянул ей — бабочек. Его любимых. Его лучших. Чудесных, пёстрых, тех, которых он ловил ещё в юности, когда жизнь казалась тише, чище. Она взяла коробку бережно, как реликвию. Долго молчала. И вдруг, не выдержав, прижалась к его щеке и поцеловала.
— Ты... Ты дурачок, Серёжа, — только и сказала, смеясь, и её глаза блестели.
В эту минуту дверь резко распахнулась, и в дом шагнул Вячеслав. Он снял шапку, отряхнул снег и прошёл мимо Сергея, будто тот был пустым местом. Говорил, не глядя:
— Даша... Мне надо лечь. Завтра утром будут большие неприятности. Возможно, серьёзные.
— Какие? — вскрикнула она. — Что случилось? Где ты был?
Но он уже не слышал. Бросив пальто прямо на пол, он прошёл в маленькую комнату и глухо захлопнул за собой дверь. Через мгновение послышался глухой звук падающего тела — он завалился спать.
Дарья растерянно стояла посреди комнаты, прижав коробку к груди. Она посмотрела на Сергея.
— Что это значит? Что он имел в виду?
Сергей вздохнул, но покачал головой.
— Узнаем утром. Сейчас, Даша, тебе нужно лечь. Пожалуйста. А завтра... Завтра пойдём на лыжах, слышишь? В лес.
— В лес? — прошептала она, будто впервые слышит слово. — Сейчас?
— Не сейчас. Утром. Сейчас — просто спать.
Он сказал это тихо, но так, как будто это был единственный правильный выбор в этой разбросанной, дрожащей от грядущей беды ночи.
...666...
Поутру проснулись рано — солнце, пробившееся сквозь тонкие занавески, легло золотыми лентами на пол. Снег сверкал за окнами, словно кто-то за ночь насыпал его с особой нежностью.
Сергей тихо постучал в дверь Вячеслава.
— Поедешь с нами? — спросил, заглядывая.
Тот, не поднимаясь с подушки, глухо ответил:
— Без меня. Не хочу. Голова болит.
— Ладно, — коротко кивнул Сергей. — Отдохни.
И через полчаса они с Дарьей уже катились на лыжах по искрящемуся утреннему лесу. Всё вокруг было словно нарисовано: деревья стояли, припорошенные инеем, воздух звенел от мороза, небо было голубое, как фарфор.
— Тут так тихо, — прошептала Дарья, — будто вся страна замерла.
— Может, и замерла. Перед бурей, — отозвался он. — Или перед пробуждением.
Они шли вглубь, туда, где деревья теснились плотнее, где тропинки не было. Сергей нарочно искал уголок, где не услышишь ни одного голоса.
— Постой, — сказал он наконец и остановился.
Она обернулась. Щёки пылали от мороза, глаза блестели. Он посмотрел на неё — и, медленно вынимая из кармана сложенный вчетверо листок, произнёс:
— Можно?
— Конечно.
И прочёл:
— Зашумела, разгулялась
В поле непогода;
Принакрылась белым снегом
Гладкая
