начал он, откладывая лист, — купец второй гильдии, муж Анны Львовны, отец мальчика. Шестилетний Михаил Головин, воспитан матерью в доме на Полтавской, посещал подготовительное отделение при частной школе Линдера... До весны — всё было по согласию?
— До весны, — подтвердила она, тихо, но твёрдо.
Джин кивнул.
— А затем господин Головин подал заявление в градскую управу с просьбой оформить опеку — без согласия матери?
Мальцев поправил воротник.
— Не просто подал. Он указал, что мать ребёнка... — он запнулся, и голос его приобрёл сухость канцелярии, — ...не соблюдает нравственных и гигиенических условий. А также допускает посторонних к воспитанию. Что было ложью.
— Ложью, — эхом повторила Анна Львовна, но не добавила ни слова. Только губы её дрогнули, как от старой боли, ещё не зажившей.
Джин снова посмотрел на них. Не дольше секунды — как хирург на шов.
— Вы хотите, чтобы я выступил поверенным по делу об опеке?
— Да, — сказала она. — Но не только. Я хочу, чтобы Михаил остался со мной.
— Суд решает не по желанию, а по положению вещей, — спокойно ответил он. — Что есть у вас?
— Дом, — сказала она. — Средства. Свидетели. И — правда.
Джин ничего не сказал. Он взял ручку, выровнял лист. Его пальцы двигались точно, без украшений — как пишут офицеры в полевых журналах.
— Хорошо. Значит, так: мы запрашиваем протоколы, копии жалоб, характеристики от врача и преподавателя Линдера. А также — подаём возражение в губернскую канцелярию. До тех пор мальчик остаётся по месту жительства, поскольку отцовский дом, согласно бумагам, — в процессе переустройства.
Он не спросил, почему отец вдруг решил забрать мальчика. Не стал уточнять, кто такие те «посторонние», которых Павел упомянул. Но в голосе его было что-то, будто он уже знал. Не из сплетен — по привычке видеть линию в чужой путанице.
— Мы не будем трогать ребёнка, — добавил он. — Пока. Пусть живёт своей жизнью. Детство — не предмет иска. Его только однажды теряют.
Джин медленно провёл ладонью по лбу, от виска к виску, словно разгоняя жаркую мысль, и сдержанным, чуть хрипловатым голосом напомнил:
— Однако... — он поднял глаза, — по действующему закону ребёнок остаётся с отцом, если мать признана неблагонадёжной.
Он говорил с осторожной, почти равнодушной сухостью, словно обсуждал не живого мальчика, а пошлину на шелк. Слова, как галька, ровно и тяжело падали в тишину.
— Но, — продолжал он, — существуют, конечно, определённые нюансы. Если удастся убедить суд в том, что отец не может, не хочет или попросту не в состоянии заниматься воспитанием... Всё зависит от обстоятельств. Живёт ли он в доме, где ребёнок не будет иметь надлежащего надзора? Есть ли свидетельства о... О скажем, связях, неподобающих отцу семейства?
Он мельком взглянул на Анну Львовну. Та уже сидела, едва сдерживая порыв: губы дрожали, руки сцеплены были так туго, будто сама себя держала от распада. А Мальцев, по-прежнему сохраняя выправку, вдруг, кажется, втянул голову в плечи — то ли от сказанного, то ли от предчувствия того, что будет сказано.
— Павел безупречен, — почти выкрикнула она. — Вы не понимаете. Он, может, и сух, и жесток в словах, но это человек долга. Он не пьёт, не играет, не шатается по кабакам. Работает денно и нощно. И я... И я не позволю, чтобы его имя очерняли.
Джин не ответил сразу. Он подался чуть вперёд, встал, подошёл к столу, отодвинул чернильницу и медленно открыл папку с делом. Но вместо бумаг — вдруг его взгляд зацепился за газетную вырезку. Он не сразу понял, на что смотрит, но заголовок — лаконичный, как удар в висок — тут же отрезал всё лишнее:
«Гибель американского бухгалтера Крейтонa. Охота под Петербургом обернулась трагедией.»
Джин застыл. Лицо его не изменилось, но взгляд слегка помутнел — не от страха и не от сожаления, а от тех особенных, густых мыслей, которые посещают человека, пережившего столкновение с собственным двойником.
Моррис Крейтон. Он всплыл, как выходит на поверхность бутылка из-под пороха: неумолимо и с хлопком.
Барон, тот самый, Бухер, потом говорил — вроде бы и вскользь, — что волки будто сами выбрали Крейтонa. Что они шли именно на него, будто чуют... Не страх, нет — вину.
Джин помнил его взгляд. Прямой, сжимающий, как скоба, и ни на секунду не мигающий. Помнил, как Крейтон стоял на перроне, под собаками и знаками, словно начальник другого мира. Помнил и то, как небрежно бросал в лицо фразы, тяжёлые, как камень в воду: «Вы явились как раз вовремя, хотя мы и без вас справились бы».
Он всё помнил — и при этом ничего не чувствовал. Крейтон мешал. Был угрозой. Слишком прямой, слишком сильный, слишком известный. А теперь — нет.
И с его исчезновением в городе будто бы разом освободилась невидимая ниша. Бывшие клиенты Морриса — фабриканты, комиссионеры, даже чиновники среднего звена — один за другим начали появляться в дверях этой самой конторы на Литейном. Сначала вежливо, как к замене. Потом — с доверием. А теперь уже и как к человеку, «который теперь за всё».
Джин не искал этого. Он не травил, не подкупал, не звал. Но успех — как туман — сам пришёл, заполнив комнату, стол, шкатулку для писем. Он даже порой чувствовал — нехорошо чувствовал — будто кто-то из них, особенно суетливые, одутловатые купцы, смотрели на него с ноткой уважения, перемешанного с суеверным страхом. Будто верили: этот — выстоял, а тот — нет.
Джин вернулся к реальности, словно из тени. Он выпрямился, закрыл папку и только тогда вновь посмотрел на Анну Львовну.
— Простите, — сказал он почти тихо. — Я отвлёкся. Что же... Если вы утверждаете, что Павел Головин безупречен — возможно, нам стоит проверить, насколько это соответствует мнению его окружения. Ведь как бы ни был человек честен — всегда найдётся кто-то, кто скажет обратное.
Анна вздрогнула.
— Вы хотите... Вы собираетесь копаться в его частной жизни?
— Я собираюсь выяснить, — спокойно сказал Джин, — в какой жизни будет лучше жить вашему сыну.
Он сел обратно, склонился над листом, взял ручку, задумался на секунду, и добавил:
— Только, пожалуйста... Не мешайте мне работать. Вы ведь сами пришли просить помощи.
Он не взглянул на них. Писал, склонившись, почти не отрывая пера. Линии ложились строго, почти жестоко. Бумага шуршала под рукой, как снег под сапогами.
И вдруг, будто из середины другой мысли, из слоя, где живёт быт, а не юриспруденция, он проговорил — негромко, с рассеянной, домашней интонацией:
— Всё-таки нужно найти няню для девочки.
Фраза прозвучала тихо, но в полной тишине комнаты — как удар фарфора о камень. Она не имела никакого отношения ни к бумаге, ни к делу, ни к этим двум людям, сидящим перед ним. Ни к закону, ни к судебной практике. Она была личной, вырванной из иного, глубоко спрятанного слоя его жизни, куда никто не должен был заглядывать.
Анна и Мальцев переглянулись. Мальцев нахмурился.
— Простите, — сказал он, сдержанно, но с явной неловкостью. — Мне не послышалось? Вы упомянули... Няню?
Анна, строго, почти холодно:
— Мы говорим о мальчике, господин Йорк. О моём сыне. Не о девочке.
Джин вздрогнул. Лицо его на мгновение потемнело, как экран, на котором скользнула чужая тень.
— Да. Конечно. — Он выпрямился, убрал перо в подставку. — Прошу прощения. Я... Я просто подумал о другом. Бывает. Усталость, — добавил он, чуть пожав плечами. — Документы я подготовлю к вашему следующему визиту. Завтра, к вечеру, если вас устроит.
Анна кивнула сухо, не вставая. Лишь спустя секунду, когда стало ясно, что беседа окончена, она поднялась, кивнула снова — уже холоднее — и, не дожидаясь Мальцева, направилась к выходу.
Сергей Петрович задержался на секунду, будто хотел что-то сказать — пожалуй, не в упрёк, но в напоминание о чём-то человеческом, — но Джин уже отвернулся. И потому Мальцев только коротко поклонился и пошёл за ней, тихо прикрыв за собой дверь.
Джин остался один.
Он не двигался. Газовый свет, тёплый и неровный, отбрасывал на карту на стене блики, похожие на крошечные пожары. Город лежал перед ним — в линиях, в отметках, в иголках с крохотными записками. Казалось, что вся эта карта — живое существо, которое дышит. Но мысли к ней не возвращались.
Он поднялся, взял шляпу и трость. Ладонью провёл по лицу — то ли стряхнуть усталость, то ли себя самого как будто пригладить, привести в порядок. За окнами сгущались сумерки. Фонарщики, чинно и методично, поднимались к фонарям и зажигали керосиновые лампы. Тени от их шагов, хрупкие и колеблющиеся, ложились на мостовую, словно прошлое пыталось соперничать с настоящим за каждый дюйм улицы.
Наша юная Героиня стремится освободиться от навязанного ей Стража
Из конторы Джин направился прямо к стоявшему у края мостовой извозчику — тощий мужичонка в потрёпанном армяке, с вечно красным носом и взглядом, опущенным в мерзлый булыжник. Лошадь у него била копытом, как будто ей тоже было не по себе.
— К «Медведю», — коротко бросил Джин.
Извозчик кивнул. Без слов взял вожжи, повёл кобылу вперёд. Колёса тронулись, лязгнули, пробежали по обледеневшей мостовой. Петербург растворялся вокруг — в дымке фонарей, во влажных отблесках витрин, в парах с кухни, несущихся из подворотен.
Джин молчал. Сидел прямо, лицо не менялось. Он не смотрел по сторонам. Ни на вывески, ни на прохожих, ни на окна, за которыми мелькали силуэты жизни. Всё это — шум, фон. Он ехал не за разговорами.
У дверей кабака, где тёплый пар сочился сквозь косяки и пахло копчёной рыбой, смолой и прогорклым пивом, он остановился. Заплатил. Извозчик не поблагодарил — только мотнул головой и уехал. Джин вошёл, не оборачиваясь.
Кабак на Большой Морской, популярный среди чиновников, богатых туристов и тех, кто хотел казаться тем или другим, встретил его привычным шумом: звоном бокалов, запахом жареной утки, духов и вина. Здесь всё было точно так же, как и на прошлой неделе, и даже три месяца назад: те же полуслепые зеркала, в которых отражались золотистые лампы и залихватские жесты завсегдатаев, тот же гарсон с вечной ссадиной на скуле, тот же, вечно не настроенный, фортепьянный аккомпаниатор у задней стены.
Джин снял перчатку, провёл ладонью по краю стойки и оглядел зал в поисках знакомого. В этом месте люди, как правило, появлялись по договорённости — или чтобы быть замеченными, или чтобы остаться в тени, притворившись случайными свидетелями чьего-то ужина.
Он собирался просто осмотреться, но взгляд невольно зацепился за дальний угол. И — едва заметный укол удивления: под зеркалом в золочёной раме, за сервированным на двоих столом, сидел доктор Хастингс.
Этого Джин не ожидал. Врач не говорил, что будет. Никаких писем, намёков, ничего. А между тем сидел, как у себя дома: развалившись с небрежной грацией человека, который давно всё понял и теперь просто наблюдает, насколько остальным хватит такта не задавать лишних вопросов.
Рядом с ним — дородный мужчина в мундире. Служивый, без сомнений: широкие плечи, вдавленная шея, лицо тяжёлое, но аккуратное, с той особой складкой между бровей, которая указывает не столько на хмурость, сколько на хроническую необходимость принимать решения.
Джин пригляделся и тут же узнал. Степан Игнатьевич Грубский. Старший пристав. Человек с репутацией — не гремящей, но звучащей.
