мяч, пусть и неуклюже, но точно, точно — как надо! И в тот же момент в голове что-то щёлкнуло по-новому: «В Маньчжурии, где сейчас дерутся с японцами, солдаты умирают за свою страну, а я... Я тут с барчуком дерусь за свою Делию».
«За свою». Он даже сам удивился этой мысли. Но она вспыхнула, как спичка в темноте — и не потухла. А от этой спички загорелось всё остальное. Он рванулся вперёд. Не изящно, не как спортсмен, а как человек, которому надо. Пусть задыхаясь, пусть тяжело дыша — но мчался, как умел.
И вдруг — шанс. Свободный напарник. Капитан их команды, пыхтящий, но на позиции. Саша резко остановился, развернул ногу и... И сделал пас.
Пас получился чётким. Не шибко сильным, но точным. Как будто сам воздух помог. Капитан принял — и, не мешкая, загнал мяч в ворота. Прямо. Красиво. Молча.
Тишина повисла на секунду. Затем — гул, смех, крики, аплодисменты. Кто-то свистнул. Кто-то вскочил.
Саша стоял с широко раскрытыми глазами. Всё внутри у него дрожало, как струна. Он не верил, что это он. Что получилось. Что все видели.
А на скамейке — Делия. Она не аплодировала. Не кричала. Просто сидела. Но в глазах её вспыхнуло то самое, что он знал с детства: сияние гордости. Не шумное — настоящее.
После этого гола на поле началась почти что карнавальная суматоха. Капитан хлопал Сашу по плечу (и даже как будто нарочно не сильно), Ермолов заулыбался с одобрением, а один из младших игроков с вытаращенными глазами прошептал: «А ты, оказывается, не промах, кухаркин сын!»
Команда пришла в восторг. За пару минут из чужого и ненужного Саша превратился в «того парня, что сделал пас». Простая, футбольная магия.
А на скамейках девочки засуетились. Кто-то потянулся ближе, кто-то стал перешёптываться:
— А он откуда взялся?
— А почему не в гимназической форме?
— Он, кажется, из прислуги... Но как он мяч-то дал!
— У него глаза... Такие... — и тут наступала пауза, наполненная сразу тремя восклицательными знаками и четырьмя сердечками.
Но никто не знал точно, кто он, откуда, и почему у него воротник не накрахмален, как у прочих. Секретный герой, футбольный мираж.
А Саша тем временем тихо ушёл с поля. Не дожидаясь ни аплодисментов, ни объятий, ни похвал. Как только игра продолжилась, он шагнул за пределы линии — и пошёл к забору, к той самой тени, из которой и появился. Словно сам себе сказал: «Всё. Я сделал, что должен».
Джером, наблюдая это, скривился. В глазах — непонимание, раздражение, и та самая едкая зависть, что так неприятно щекочет горло.
— А! Струсил! — выкрикнул он, стараясь, чтобы прозвучало презрительно. — Показал себя — и сбежал! Типичный плебей!
Но даже сам услышал, как фальшиво это звучит. Как будто кто-то сыграл фальшивую ноту на рояле — и девочки, будто по команде, перестали смотреть на него. А некоторые продолжили поглядывать на того, кто не просил оваций и не требовал сцен — но сделал своё дело.
Джером нахмурился. В голове вертелось: «Упал... Упал в цене». И ведь не у банкира или гимназического ректора — а у девчонок! У тех, кто вчера ещё хихикал над чужими ушами, а сегодня смотрел не на формы и воротнички, а на то, кто мяч пасует, а не треплет.
И вот в тот самый момент, когда Джером, натянуто усмехаясь, пытался казаться невозмутимым, Делия уже поняла, что Саша исчез. Его не было ни у боковой линии, ни среди запасных, ни у ворот. Он ушёл. Тихо, как и пришёл.
Сначала она просто встала, будто поправить ленту на шляпе, потом шагнула вперёд, но её перехватила Джозефина. Та, как всегда, появилась как из-под земли, с лицом наставницы и походкой гувернантки.
— Барышня! Non, non! Нельзя так вот прямо aller vers les garçons! — строго прошептала она, смешав французский с довольно бойким русским, словно мысли в голове у неё шли на одном языке, а рот работал на другом. — Ваша мама будет в высшей степени déçue... Ой, то есть разочарована!
— Но он же... — начала Делия, но Джозефина уже выстроила перед ней живую стену.
— Il faut être digne! Порядочная девочка не бегает по садам за мальчиками, тем более в одиночку, и surtout за... — тут она осеклась, не зная, как изящно назвать «сына кухарки».
— Я только посмотрю, куда он пошёл, — твёрдо сказала Делия и, сделав хитрое движение вбок, как на уроке фехтования, увернулась и выскользнула из-под руки Джозефины.
— Делия Йорк! — ахнула та, — я расскажу вашей маме! — но уже говорила в воздух — Делия бежала.
Пыль поднималась над дорожкой сада, мальчишки снова играли, девочки снова перешёптывались, а она, в платье с кружевом и с решимостью на лице, догоняла того, кто даже не знал, что его догоняют.
Саша шёл быстро, не оглядываясь, с руками в карманах. Он почти добрался до ворот сада, когда услышал топот за спиной.
— Саша! — крикнула она, чуть запыхавшись.
Он обернулся. Солнце било ему в глаза, и он на секунду не понял — это она. Но потом узнал — по походке, по взгляду, по тому, как вся она была не как другие. Саша замер, как будто снова был на поле, а к нему несётся мяч.
— Ты чего? — выдохнула Делия, подбежав ближе. — Почему ушёл?
Саша опустил глаза и пожал плечами.
— А чего там оставаться? Меня же не из-за игры звали. Просто потому что не хватало одного. Как скамейку на поле вытащили — чтобы счёт игроков сошёлся. А теперь на меня пялятся, как на цирковую собаку. Поиграл, поклонился — свободен.
Он говорил без злости, но с той сухой горечью, которая бывает у тех, кто слишком рано научился не ждать справедливости.
— Да и ты, — добавил он, почти шепотом, — с ними. Смотришь, как будто... Как будто ничего не случилось. А они же, как бы ни улыбались, всё равно считают, что я — никто.
Делия вспыхнула. Щёки у неё стали цвета чайной розы.
— Это неправда! — почти выкрикнула она. — Ты не понимаешь! Я там сидела и только и ждала, когда ты... Когда ты сделаешь что-нибудь. И ты сделал! Ты был лучше всех этих щеголей. Они только и умеют, что по воротничкам друг друга судить, а ты — ты настоящий!
Саша всё ещё смотрел в сторону, но дыхание у него стало медленнее.
— Я видела, как они на тебя смотрели после паса. Не с насмешкой. С уважением. Даже капитан! — Она схватила его за локоть, забыв о приличиях, о Джозефине, о матери — обо всём. — И теперь все знают: простой человек может быть благороднее любого барчука!
Саша чуть повернул к ней голову. Медленно. Будто боялся поверить.
— А ты правда так думаешь?
— Я знаю, — сказала Делия твёрдо, — потому что у тебя, вон, всё дрожит от злости и обиды, а они смеются, как будто ничего не случилось. У тебя есть сердце, Саша. А у них — только эмблема гимназии на пуговице.
Он впервые за весь день усмехнулся. Самую малость.
И в этот самый миг дорога у Таврического вдруг задрожала.
— Что это? — спросила Делия, обернувшись.
Саша тоже поднял глаза.
По пыльной аллее, с грохотом и звоном, будто сама военная музыка решила проехаться мимо, появился выезд — роскошный, как на картинке из журнала Нива. Серые рысаки в яблоках, словно выбритые, копыта цокают с такой выправкой, что аж кусты у дорожки качнулись. Ландо — чёрное, как лакированный гроб, с золотым гербом на дверце. Кучер — как на параде, в белоснежных перчатках, с прямой спиной и выражением полного презрения ко всему, что не карета.
— Вот это да, — только и выдохнула Делия.
Внутри сидели две дамы — в собольих ротондах, как у великосветских львиц. На носу — лорнеты, в руках — белые платки с красными крестами. Формально — милосердие. А в глазах — белладонна и скука. Брови выведены тёмной дугой, губы алые, серьги сверкают, а на пальцах — брильянты, такие, что могли бы ослепить полроты, если бы солдаты забыли надеть каски.
Напротив, не менее живописно, — двое офицеров-адъютантов: папиросы в зубах, эполетами можно гвозди забивать, сабли — как зеркала, отражают даже тени.
— Погляди-ка, — буркнул Саша, — и милосердны, и нарядны. Одним глазом больным помогают, другим — юнкеров отбирают.
Один из адъютантов как раз в этот момент засмеялся, запрокинув голову. Карета чуть замедлилась, и можно было даже расслышать, как одна из дам томно тянет:
— Ах, Николай Петрович, вы опять говорите ужасности...
И — смех, серебристый, как ложечка в бокале шампанского.
Саша всё ещё стоял, будто под гипнозом. Глаза расширены, рот приоткрыт, как у мальчишки, впервые увидевшего живого императора. Толпа вокруг завозилась — кто-то ахнул, кто-то, напротив, фыркнул. Кто-то даже свистнул с задней линии — то ли от восхищения, то ли с озорством.
Саша чуть наклонился к Делии и, почти шёпотом, всё ещё не отрывая взгляда от кареты, спросил:
— А это кто?
Делия, казалось, секунду колебалась. Потом губы её поджались, и голос прозвучал тихо, но с той резкостью, от которой даже солнечный день может показаться прохладным.
— Это мадам Корженевская. И её дочь. Своих кавалеров катают. Отдыхают... — она на секунду отвела взгляд, — в Греции. Видишь ли.
Она произнесла это «в Греции» с таким уклоном, будто речь шла о другой планете, куда добираются на слезах и золоте. И вот теперь эти дамы с крестами на шейных косынках и брильянтами на пальцах катаются под солнцем, будто всё в мире — бал и пирожные.
— А у нас? — продолжила Делия, уже не шёпотом. — По всей России — кровь. Слёзы. Похоронки. Люди хлеб по карточкам получают, а они — эти! — с соболями и серьгами на ползарплаты учителя.
Она показала на кольца, сверкающие в окне ландо, и с неожиданной для себя страстью выкрикнула:
— Как ты думаешь, откуда у них такие камни? Сами копали? Угу, щас. Наворовали! Награбили! Забрали себе всё, что другим не досталось! Набили карманы, а теперь на прогулку!
Саша от неожиданности даже сделал шаг назад. Он никогда не видел Делию такой. Она не плакала и не кричала, но в голосе был металл. Звук, от которого щемит в груди.
— Я ненавижу их, — сказала она тихо, но с такой силой, будто проклятие. — Всю эту сволочь.
Карета унеслась дальше, сбруя ещё звенела где-то за деревьями, а в глазах Делии горело нечто гораздо ярче, чем брильянты в пальцах дам.
Но этого выкрика — одного, чёткого, как удар — «Ненавижу всю эту сволочь!» — оказалось вполне достаточно, чтобы случилось следующее.
Позади послышался торопливый топот — будто кто-то решил устроить марш-бросок по гравийной дорожке. И прежде чем Саша успел обернуться, рядом возникла запыхавшаяся Джозефина. Она была бледна, как простыня в химчистке, и так схватила Делию за руку, будто хотела не увести, а спасти из горящего здания.
— Mon Dieu! Барышня! — прошипела она с грацией человека, забывшего родной язык от ужаса. — Вы хоть понимаете, что сказали? Здесь! При всех! На улице! Это не просто дерзость — это... Это настоящая беда!
Делия, не ожидавшая ничего подобного, изумилась:
— Но я же только...
— Только?! — в голосе Джозефины уже трещал фарфор приличий. — Ты произнесла это вслух, и кто угодно мог услышать! Слуги, провокаторы, чины, агенты! А если кто-то из экипажа остановился? Они ведь бывают с ушами!
Делия стояла, растерянная, на секунду даже открыв рот, но затем — будто кто-то в ней щёлкнул — ответила:
— Но я... Я ведь просто сказала правду.
— Ужасную правду нельзя говорить громко! — Джозефина резко глянула по сторонам, как будто за каждым деревом маячил шпион с блокнотом. — Пошли! Сейчас же! Миссис Йорк будет в ярости!
Она с напором, не терпящим возражений, поволокла девочку прочь, по пути
