компаньонка? В словах Лизы звучало что-то большее, чем просто профессиональный визит. Взгляд её не задерживался на вещах — он их фиксировал, словно архивировал. Карен вдруг почувствовала себя как хозяйка дома, внезапно превратившаяся в его временную съёмщицу.
— Прошу прощения, мисс... — она запнулась.
— Мисс Розелли, — напомнила та. — Вы можете звать меня просто Лизой.
С этими словами она прошла вглубь прихожей, аккуратно поставила зонт в подставку у стены и повернулась к Карен с лёгкой, вежливой улыбкой.
— Я всегда начинаю с завтрака. Где у вас подаётся чай?
Карен, не успев и слова вставить, уже шла следом за Лизой в столовую — почти как гость, сопровождающий экскурсовода по собственному дому. Делия сидела за столом, ковыряла вилкой булочку с повидлом и, завидев незнакомку, приостановилась, как зверёныш, уловивший запах нового хищника.
— Вот она, — с мягким восхищением произнесла Лиза, делая два лёгких шага вперёд, будто выходила на авансцену. — Ах, вот она... Доктор Хастингс был, конечно, лаконичен, но он даже не приблизился к истине. Какая осанка, какие глаза! — Она слегка нагнулась вперёд, будто желая рассмотреть поближе. — И какой спокойный взгляд. Настоящая юная леди.
Карен почувствовала, как внутри её что-то напряглось. Это было не благодарное удивление, не восхищение матери, а скорее странное ощущение, будто Лиза говорит о кукле на витрине. Чересчур гладко. Чересчур уверенно. Словно всё было заготовлено. Как письмо с двумя отступами и без опечаток.
— Диля, — проговорила Карен, — это мисс... Мисс Лиза Розелли. Она пришла... Она пришла по предложению доктора Хастингса.
— А он разве теперь работает в агентстве по набору прислуги? — осведомилась Делия неожиданно резким, взрослым тоном, даже не поднимая вилки.
Лиза едва заметно вскинула бровь, но улыбка осталась — та же, натянутая, как кружевная салфетка на сиденье.
— О, вы умеете задавать вопросы, — проговорила она почти весело. — Это хороший признак. Я не гувернантка в том смысле, в каком их изображают в книгах. Я просто... Я просто присутствую. И помогаю. Иногда говорю «спину держим», иногда — «ложку кладём». Иногда даже читаю вслух. Хотя, если вы предпочтёте молчание — это тоже допустимо. Тишина, знаете ли, имеет свои достоинства.
Карен тем временем заняла своё место, наливая себе чай, как в замедленной съёмке. Она смотрела на Лизу с едва прикрытым сомнением, а та уже успела сесть напротив Делии — как хозяйка, изучающая новую породу.
— Итак, — Лиза посмотрела на Карен, — у девочки есть распорядок? Часы чтения, прогулок, занятия языками? Я предпочитаю придерживаться расписания, особенно в утренние часы. Как показывает опыт, дисциплина — лучший антидот от меланхолии и капризов.
— У девочки есть характер, — вставила Карен сухо.
— Тем более, — согласилась Лиза с готовностью. — Характер — это прекрасно. С ним можно работать. А вот бесхарактерность... — она сделала паузу и пожала плечами. — Это уже почти диагноз.
Делия, всё это время наблюдавшая с ледяным спокойствием, вдруг задала вопрос:
— А у вас есть характер?
Лиза посмотрела на неё, словно слышала не реплику, а результат лабораторного анализа. Затем ответила:
— У меня? Хм. Думаю, скорее да. Хотя порой кажется, что я его давно делегировала кофе и пунктуальности.
Карен откашлялась — ни то от смущения, ни то от растущего раздражения. Что-то в интонациях Лизы резало — неостро, но упорно, как тупая ножка старого кресла, царапающая паркет. Всё было слишком уверенно, слишком упорядоченно. Как будто не человек вошёл в дом, а алгоритм.
— Мисс Розелли, — сказала она с деликатной чёткостью, — может быть, вы позавтракаете?
— Только кофе, если позволите, — отозвалась та. — И лучше чёрный. Без сахара. С молоком — только в случаях смерти близких или кризисов веры.
Пелагеи не было, как всегда — всё было разложено заранее. Карен налила кофе, подала Лизе и, только поставив чашку перед ней, вдруг заметила — у Лизы не было с собой ни сумки, ни портфеля, ни даже перчаток. Всё оставалось в прихожей. Но ощущение было такое, будто Лиза принесла с собой целую аптеку — не из пузырьков, а из решений.
— Итак, — сказала Лиза, беря чашку, — как вы предпочитаете: с вопросов или с прогулки?
Делия медленно подняла голову, не отрывая рук от ложки. В её взгляде не было ни детской наивности, ни обыденного любопытства — только тонкий, осторожный интерес. Девочка пристально разглядывала Лизу, словно пыталась определить: перед ней человек или тщательно начищенный механизм.
Карен машинально потянулась за маслёнкой, будто её руки решили отвлечься, пока мозг переваривает происходящее. Джин, не отрываясь от газеты, тихо перелистнул страницу, но Карен знала: он слышит каждое слово.
— Вы ведь не спрашиваете у меня, — наконец сказала Делия, глядя прямо на Лизу. Голос был негромким, но совсем не детским — слишком ясным, слишком ровным.
Лиза усмехнулась одними уголками губ.
— Ну как же. Я спрашиваю у вас. Именно у вас, дорогая. Только мне казалось вежливым сначала предложить выбор. Всё-таки я здесь гостья.
— Гости обычно не требуют прогулки с утра, — заметила Делия, продолжая есть овсянку. — Они сначала пробуют варенье. Или хвалят погоду.
— Ах, погода! — с готовностью подхватила Лиза. — Прекрасная, морозная. Такой воздух в Бостоне называли «бодрящим». Хотя лично я всегда считала, что он вызывает чихание. Но всё-таки — бодрит.
Она отпила чай с таким видом, будто только что выдала остроумие, достойное приёма в посольстве.
Карен наблюдала за происходящим с ощущением, будто смотрит на партию в шахматы между человеком и куклой, которая, возможно, научилась двигать фигуры сама. Лиза, несмотря на слова, казалась совершенно не смущённой недружелюбием Делии. Напротив — она, кажется, ожидала его. Более того — как будто ему даже радовалась.
— Варенье у нас малиновое, — сказала Карен, чтобы прервать тишину. — Пелагея варит его с лимонной коркой. Это семейный рецепт.
— О, чудесно, — отозвалась Лиза, не сводя взгляда с Делии. — Малину уважают даже в Ватикане. Считается, что она укрепляет дух. А лимонная корка, как ни странно, делает характер более гибким. Я читала это в каком-то народном лечебнике. Или, может быть, придумала сама.
— А вы часто что-то придумываете? — спросила Делия, не сводя глаз.
— Только когда реальность нуждается в украшении, — ответила Лиза, подмигнув. — Или в коррекции.
Ответ был отточен, но Карен почувствовала, как ей внутри стало неуютно. В этих фразах, в подчеркнутой учтивости и безупречно поставленной улыбке Лизы было что-то... Что-то слишком продуманное. Словно каждая реплика репетировалась у зеркала. И всё же Лиза держалась с таким безупречным самообладанием, что протестовать против её манер казалось почти дурным тоном.
— А в Бостоне вы были... Кем? — спросила Карен с паузой, не скрывая попытки выяснить хоть что-то личное.
— Наблюдателем, — не задумываясь, ответила Лиза. — Смотрела, слушала, иногда вмешивалась. Официально — воспитательницей. Неофициально — чем-то средним между дирижёром, фельдшером и хирургом на культурной передовой.
— Это как — хирург? — хмыкнула Делия. — У вас там детей оперируют?
Лиза вдруг резко изменилась. Улыбка осталась, но стала какой-то нарочито широкой, даже опасно щедрой. Она резко развернулась к Делии и, к изумлению всех, сделала полшага вперёд, будто сейчас рухнет на колени возле девочки. Глаза её блестели, голос стал приторно ласковым, почти медовым:
— Милая моя, ну зачем же так сурово? Конечно, мы с тобой подружимся. Уверена, у нас будет чудесное утро — и ещё чудесней неделя, и месяц, и кто знает... Кто знает, может, даже годы! Ты только посмотри, какие у тебя глаза. Настоящая юная леди, я таких сразу узнаю. Знаешь, с такими девочками я всегда нахожу общий язык. Мы ведь почти как сестры, правда?
Она хихикнула — слишком звонко, слишком не к месту. Делия не ответила. В её взгляде не было страха, только настороженность и холодное недоверие, которое в этом возрасте редко бывает на пустом месте.
Лиза, уже собравшаяся театрально протянуть руку, вдруг замерла. Что-то мелькнуло в её взгляде — на мгновение, коротко. Быстрое, хищное, расчётливое: как у кошки, осознавшей, что мышь умеет кусаться. На этот миг маска доброжелательности сползла, и Делия, не сводя с неё глаз, увидела — за всей этой тягучей вежливостью скрывается кто-то совершенно иной. И этот «иной» ей очень не понравился.
Но следующий миг — и Лиза уже снова улыбается. Поднимается, поправляет манжету. Спокойная, собранная, как будто ничего и не было.
На пороге кухни стояла Пелагея. Руки в переднике, взгляд — тяжёлый, как сито с горячей картошкой. Она не проронила ни слова, только тихонько перекрестилась — молча, привычно, как делают те, кто уже однажды видел лисицу в курятнике. Лиза ей напомнила именно её: рыжую, гладкую, с глазами, что смотрят не на тебя, а сквозь.
В эту неловкую паузу в дверях появился Саша. Он нес калач — ещё тёплый, с хрустящей ржаной коркой. Пелагея велела — к чаю барышне подать. Мальчик зашёл тихо, но с хлебом наперевес — держал его как подношение. Только вот, увидев Лизу, замер. Что-то в ней, в этой её чересчур правильной осанке, в тугом пучке волос, показалось ему... Показалось ему неправильным. Мальчик сжался, словно не человек стоял перед ним, а что-то чужое — чужое и командное.
Лиза резко обернулась. Не глядя на него, отчеканила:
— Убери это. Не мешай взрослым.
Слова прозвучали резко, чуждо. Как будто она не говорила, а щёлкнула кнутом.
Саша вспыхнул. Щёки вспыхнули, как печка, а пальцы, сжимавшие калач, стиснулись — так, что корочка треснула, а крошки посыпались на пол. Он стоял, сжав губы, как перед дракой. Но не двигался.
Делия вскочила. Стул скрипнул, чашка упала, чай растёкся по скатерти, впитываясь в белую ткань тёмным пятном. Девочка с трудом сдерживала слёзы.
— Он всегда завтракает со мной, — произнесла она срывающимся голосом. — Всегда. И вы не смеете!
Лиза даже не моргнула. Она только чуть скривила губы — в презрительной полуулыбке. Затем медленно достала платок и начала протирать перчатку, будто кто-то оплошно испачкал её своим присутствием.
— Девочке, — сказала она холодно, — ещё предстоит научиться обращаться с прислугой. Особенно с такой.
Взгляд её скользнул по Саше — медленно, снисходительно. Остановился на его заштопанных локтях, запылённых носках.
Саша стоял ещё секунду, а потом резко развернулся и выскочил из комнаты.
Делия дёрнулась было за ним, но Карен — сидевшая всё это время как натянутая струна — резко схватила её за руку. Пальцы сжались крепко.
— Диля! — строго крикнула она.
Девочка замерла. Рука дрожала. Губы сжались. Глаза блестели от слёз — не от страха. От унижения. А в дверях стояла Пелагея — тяжело, прочно, как вросший в пол шкаф, сжав подол передника в руках так, что те побелели от натуги. Сквозь раму окна скользил утренний свет, холодный и тусклый, но в нём казалось больше тепла, чем в этой комнате.
— Он не никто, — повторила она. — Он человек. Пусть и без отца.
Голос её стал тише, но оттого страшнее. Он звучал, как топор в руках плотника, который знает, куда бить, чтобы надколоть без щепки.
Лиза не отреагировала. Словно всё
