сказанное относилось к какой-то иной плоскости бытия — кухонной, второсортной, не имеющей отношения к фарфору и салфеткам. Она склонила голову, чтобы налить себе чай, но вместо этого вдруг медленно отставила чашку, подалась чуть вперёд, опёрлась о край стола.
— В Америке, — произнесла она, глядя на Пелагею в упор, — всё измеряется по пользе. Если ребёнок полезен, его учат. Если вреден — его учат быть полезным. А если он ничто — то просто идёт в расход.
Карен резко повернулась к ней, словно что-то внутри наконец прорвалось.
— В этом доме, — произнесла она сдержанно, — люди не расходный материал. Здесь дети! И я бы предпочла, чтобы вы это запомнили, мисс Розелли.
— Конечно, — кивнула Лиза с улыбкой. — Разумеется. Я просто объясняю принципы. Чтобы было... Чтобы было понятнее. Иногда слова режут ухо, но ведь истина редко бывает ласковой, правда?
Она снова взяла чайник, но Карен уже поднялась. Стул с глухим стуком отъехал назад. Взгляд её был ледяной.
— Диля, — сказала она, не отрывая глаз от Лизы, — иди к себе. Сейчас же.
Делия поднялась — медленно, как из воды. На щеке у неё была крошка варенья, будто след от пощёчины, и она провела по ней рукой, машинально, без мысли. Затем, не глядя на Лизу, пошла к двери, остановилась у Пелагеи и тихо, едва слышно, прошептала:
— Спасибо, — и только тогда вышла.
Секунда — и Карен осталась наедине с Лизой.
— Вы умеете производить впечатление, — проговорила она наконец, отмеряя каждое слово, как врач дозирует яд. — Но не забывайте: здесь Петербург. А не ваша Америка. Здесь не принято выбрасывать людей, как старые газеты.
Лиза подняла брови.
— Зато здесь их привычно прячут в чуланы и лечат молитвами. По-своему трогательно, — отозвалась она.
Карен не ответила. Она подошла к чайнику, сняла его с подставки, налила себе чашку и спокойно, подчёркнуто неторопливо отпила глоток.
— Вы пока поживите в доме для гостей, — сказала она. — Сегодня днём мы поговорим с доктором Хастингсом. Я уточню, всё ли он знал, прежде чем вас рекомендовать.
Лиза склонила голову в вежливом кивке, как будто услышала приглашение на концерт.
Пелагея всё ещё стояла в дверях, будто её прибили к косяку. Только губы чуть шевелились, молясь про себя — скороговоркой, по-деревенски, как учила мать: от дурного духа, от дурной крови, от той, что говорит вежливо, но смотрит, как будто режет глазами.
...666...
А Петя в это время вжался в угол. Согнулся, прижал колени к груди, как тогда, в сарае, когда собак гнали на свалку. Доски под его ладонями были тёплые и шероховатые, скрипели едва слышно — будто и дом, и пол, и стены не знали, как себя вести при этом голосе, льющемся из столовой. Каморка, обычно уютная, теперь казалась тесной, как коробка: воздух в ней был густым, тревожным, почти трясущимся.
Мысли лезли в голову, как мыши в сундук: все сразу, все разные, все пугливые. Кто она? Кто эта — с гладким лицом и словами, как нож, смазанным мёдом? Она что, охранка? Но разве охранка улыбается так? Настоящие шепчут, следят, держат руки в карманах. Эта же смотрит прямо, говорит громко, не боится. Или, наоборот, бояться не умеет?
Может, она актриса? Из тех, что красятся в полутьме, а потом выходят — и все смотрят. У неё и глаза такие — как будто играют, но в них ничего нет, кроме блеска. Или, может, она пришла из гостиницы? Из тех, что рядом с вокзалом. Кто знает, что у таких в голове.
Петя замотал головой. Он не знал, откуда она, но знал точно — не своя. Чужая. Не из этого дома, не из улицы, даже не из города. Она — как ветер с другой стороны: пахнет духами и опасностью. От неё хотелось спрятаться — и при этом не отводить глаз.
Слова её были слышны чётко, как будто она стояла прямо у двери:
— ...не стоит переживать, барышня. Со временем поймёте, кто тут грязь, а кто — золото.
Он втянул голову в плечи. Голос её был сладкий, скользкий. Как пролитый сироп, в который наступил — и теперь не ототрёшь. И внутри Пети всё стало колючим: не от страха, нет. От обиды. От того, что она так говорит. Как будто уже решила, кто есть кто. И Делия, по её словам, — пока не золото.
Он прижал подбородок к коленям. Сердце билось быстро, как у птицы под рубахой. А вдруг она и правда знает? Что-то про Делию. Или просто решила, что может ей указывать?
Петя знал, что Делия — не из тех, кто поддастся. Но всё равно было страшно. Потому что такие, как она, — гладкие, ласковые — опаснее всех. Они не кричат, не бьют. Они улыбаются и обрезают по сантиметру — так, что не сразу и заметишь.
Он зажмурился.
Не отдам, — пронеслось внутри. Не как крик, а как упрямое знание. — Никому. Она — моя. Не по закону, не по крови, а потому что я так решил.
Из-за стены снова — голос:
— Мы с вами подружимся, барышня. У нас будет много общего. Серьёзно. Я ведь приехала только ради вас.
И тут вдруг дверь на кухню скрипнула — тихо, как будто сама сомневалась, стоит ли нарушать тишину. И в проёме, опустив голову, показалась Делия. Плечи подрагивали. Щёки блестели — не от румянца, а от слёз. Красные глаза, опухшие веки. Так плачут не минуту — часами. Так плачут всерьёз. До онемения. До той черты, за которой уже нет сил ни говорить, ни оправдываться.
Она шла быстро — почти не глядя, как будто боялась, что передумает, если задержится хоть на миг. Каморка Саши, тёмная и тесная, пахнущая хлебом и железом от печной заслонки, встретила её глухо. Он сидел в углу, съёжившись, сжав колени, будто защищал грудную клетку от удара. Глаза его были напряжённые, испуганные — те глаза, которыми смотрят на приближающуюся бурю.
А она подошла и обняла. Без слов, без предупреждения. Просто склонилась, уткнулась лицом ему в плечо — и прижалась, всем телом, всей тяжестью боли. Не спросила, можно ли. Не объяснила, зачем.
Саша замер. Мышцы словно окаменели. Он не знал, как дышать. Его никто никогда не обнимал. Никто — ни мать, хмурая, усталая, от которой всегда пахло прачечной и луком, ни дети на дворе, которые обходили стороной «сына кухарки». Даже собаки в подворотне рычали, а не ластились. Он не знал, что делать с этим телом, прижатым к нему. Его руки висели в воздухе — чужие, неуместные, как будто он держал корзину с яйцами, не зная, куда поставить.
Но она дрожала. И шептала. Едва слышно. Что-то про Джозефину. Что, мол, это она виновата. Что не уследила. Что довела. Что глупо, жестоко... Нет, не специально, но как-то... Как-то получилось.
Слова были сбивчивые, скомканные. Он слышал не всё. Не понимал многого. Но чувствовал — в каждом выдохе, в каждом прикосновении её лица к его рубашке. И не знал, почему — почему к нему? Почему именно он?
А потом... А потом она, будто сама с собой, чуть-чуть громче, чем надо, чтобы это осталось совсем тайной, сказала:
— Я тебя... Я тебя люблю.
Саша перестал дышать. Люблю. Так, просто? Не в книжке. Не как фраза. Не как выдумка. Он не был готов. Ни к словам, ни к тому, что они могут быть не игрой. Не жалостью. Не насмешкой. Он боялся — а вдруг потом она скажет, что пошутила? Или, хуже того, пожалеет?
Он не нашёл слов. Во рту пересохло. Он просто сжал её ладонь. Молча. С силой. Чтобы — если и исчезнет — хоть остался след. Она чуть вздрогнула, но не ушла. Он боялся сказать хоть слово — вдруг разрушит всё?
А она, всхлипнув, вдруг прошептала:
— Пролетарий... Не взять тебя ни кнутом, ни пряником. Что же с тобой делать?
Он не знал, шутка ли это. Но сердце в груди билось — как будто теперь, впервые, был смысл. А Делия сидела на полу, прижавшись к нему боком, точно искала в нём опору не умом — телом, без всякой хитрости или игры. Просто так: как сидят рядом двое, которым внезапно стало по-настоящему страшно. Рука её всё ещё лежала на его рукаве — и он чувствовал, как дрожит эта рука, совсем незаметно, но непрерывно, как у раненой птицы, которую держат в ладонях и не знают, выживет ли.
Из-за стены всё отчётливее доносились шаги. Цок-цок — размеренно, с театральной неспешностью, будто в коридоре дефилировал не человек, а сама важность. И голос — этот тягучий, будто намазанный патокой:
— Ба-ры-шня? Где же вы у меня спрятались, мышонок?
Саша почувствовал, как девочка рядом сжалась, как собака, заслышавшая цепь. Он хотел что-то сказать, но язык не слушался. Молчал. Только сжал зубы и руку её сжал тоже — твёрдо. Делия не смотрела на него, но будто прочитала всё это кожей. Шепнула тихо:
— Не отдам ей Дилю!
Голос был глухим, как будто из ящика. Ни детской надменности, ни мольбы — просто факт. Как если бы сказала: зима пришла. Или: Джозефины больше нет.
Саша кивнул. Он и сам не знал, что это значит — не отдамся, не позволю, — но понимал: нельзя пускать эту Лизу сюда. Нельзя, чтобы она увидела — как они тут сидят, как она к нему прижалась, как слёзы ещё не высохли. Это — их. Тайное. Уязвимое. Её слёзы были у него на рубахе, и даже это казалось святыней.
— Я скажу, что тебя здесь нет, — прошептал он.
— Она не поверит, — так же шёпотом. — Она всегда знает.
Тут каблуки замерли — где-то у самого входа в кухню. И снова голос:
— Милая, ну куда же вы? Хотите, я расскажу вам историю? Про девочку, которая забыла, где её место, а потом очень жалела?
Саша ощутил, как по спине пробежала холодная струя — как если бы из щели в стене подул сквозняк. Делия вздохнула, как от стыда. Тихо, почти не слышно, сказала:
— Она меня гладить будет.
— Не даст. — Саша почти не думал.
— А я ударю.
Он дернулся — от неожиданности. Посмотрел на неё. А она — прямо на него. Глаза у неё были всё ещё мокрые, но в них теперь горело что-то такое, чего он раньше в них не видел. Пламя. Маленькое. Но уже — огонь.
— Если тронет, я ударю, — сказала она. — Мне всё равно.
Саша, ни жив, ни мёртв, только кивнул. Он уже ничего не понимал. Он только знал: она не должна туда идти. И он тоже.
— Посиди ещё, — прошептал он.
— Пока можно, — ответила она.
Герои и Злодеи готовятся ко Дню нашей юной Героини
И тут вдруг дверь в каморку скрипнула, и в проёме появилась Лиза. Она стояла неподвижно, как будто оценивая, не нарушила ли чем-то сцены, которую застала. Взгляд её скользнул по полу, задержался на полке у стены, и наконец остановился на них — на Делии и Саше. Дольше всего она смотрела на их сцепленные руки. Выражение её лица при этом едва заметно изменилось: уголок рта дёрнулся, брови чуть приподнялись. Не удивление, не недовольство — что-то третье, неуловимое. Но почти сразу всё исчезло за её обычной вежливой маской.
— Ах вот вы где, — проговорила она, с тем тоном, каким говорят, обнаружив сбежавшего котёнка под кроватью. — Я уже стала думать, что вы меня покинули.
Голос её был мягкий, слишком ровный, слишком любезный. Он не выражал ни радости, ни тревоги — только слегка поддельную бодрость, как будто она напоминала о себе деликатно, но с определённым намерением. В её интонации слышалась учтивость того сорта, за которым часто прячется досада. Она шагнула внутрь, не спеша, по-хозяйски осматривая каморку, точно интересуясь, нет ли тут чего неподобающего.
— Простите, — добавила она, — я, признаться, не ожидала вас найти здесь. Просто пришла сказать, что пора выходить. Свежий воздух — лучший доктор, особенно после... После тревог.
Слова были осторожны, но в них сквозило то, что всё сказанное, по сути, не подлежит обсуждению.
Делия, всё это время стоявшая почти спиной к двери, не сжалась, не спряталась за Сашу. Она
