лишь медленно разжала пальцы, выпуская его руку. Сделала это нарочито, так, чтобы Лиза это увидела. Потом обернулась и кивнула, как будто ничего особенного не происходило. Ни её слёзы минутой назад, ни чужая рука, крепко сжатая в своей.
— Я готова, — спокойно сказала она.
Лиза смотрела чуть пристальнее, чем было необходимо. Точно искала, где же в голосе дрогнет нота, где проскользнёт прежняя покорность. Но Делия стояла прямо, глядела без смущения. Лицо её ещё было бледным, глаза покрасневшими, но в них не было растерянности.
Лиза, заметив перемену, ничего не сказала. Лишь чуть сильнее вытянула уголки губ в улыбке — долгой, непроницаемой, как бывает у людей, которые не привыкли признавать поражение даже во взгляде.
— Прекрасно, — проговорила она уже почти весело. — Тогда я подожду вас в прихожей.
И, повернувшись, ушла. Шаги её стихли вглубь коридора.
Саша ещё стоял, как вкопанный. Он смотрел на Делию, будто впервые. Что-то в ней переменилось, и эта перемена пугала его и одновременно тянула за собой, как что-то важное, чему невозможно противиться.
Она посмотрела на него, вытерла нос тыльной стороной ладони и улыбнулась — по-настоящему, не для кого-то, не через силу.
— Пойдём, — сказала она. — Мы ведь можем выйти во двор, правда?
Саша кивнул. Он не знал, что сказать. Только знал, что будет идти рядом, сколько угодно. Они прошли мимо стен, тени скользнули по полу, и через минуту дверь, ведущая в сад, мягко хлопнула за ними.
А Лиза Розелли стояла у окна, выпрямившись почти торжественно, словно сама поза должна была подтверждать её право на наблюдение. За стеклом, в неровном солнечном свете, Делия и Саша спускались по ступеням во двор. Девочка шла немного впереди, мальчик — полушагом позади, как бы охраняя, но без претензии. Их силуэты, обведённые бликами, были тише самой тишины, и это безмолвие почему-то раздражало Лизу больше, чем если бы они шумели, смеялись или убегали.
Она прижала палец к стеклу, очертив кончиком ногтём контур их фигур, и подумала: как же просто всё получилось. Почти без усилий, без проволочек, без сопротивления. Одно письмо от нужного человека, два разговора с Хастингсом, — и она уже здесь, в доме, где пахнет сдобой, где на коврах не пылинки, и где, главное, находится объект. Всего-то и понадобилось — немного вежливости, хороший английский и нужный акцент.
Охранка впервые заинтересовалась девочкой в феврале, ещё до её болезни. Всё началось даже не с неё — с Сергея Цацырина, студента, неопасного на вид, с небрежной походкой, сутулой спиной, но с опасными связями. Делия лишь проходила мимо — с гувернанткой, с книжкой под мышкой. Но потом был тот случай — на Невском, у лавки, где витрина бликовала французскими романами, и он, проходя мимо, поднял её платок. Простота реакции девочки — «спасибо, мистер» — тогда показалась кому-то подозрительной. Просто потому, что не было в ней ни страха, ни стеснения. Слишком свободная, слишком уверенная.
Затем было ещё — булочная, парк, неприметные взгляды, пара фраз. Кто-то докладывал, что девочка засмеялась. Для Эрла Найта, у которого после каждого завтрака начинались подозрения, этого было достаточно. А когда гувернантка Джозефина вдруг умерла — от «сердечного удара», как было записано, — решение пришло мгновенно. Нужно вставить свою. У Хастингса был выбор — ему и подсунули Лизу. Тот и не догадывался. Он хвалил её, повторяя: «Она благонадёжна. Американка. И не носит корсетов — знак свободы духа». Как же удобно быть нужным человеку, который не разбирается в людях.
А теперь она здесь. В доме. За столом. У окна.
Девочка шла по двору. Рука мальчика — на секунду — коснулась её локтя, и Делия не отстранилась. Лиза прищурилась. Что-то в этой детской походке было не таким, как раньше. Пластика тела стала другой. Ни рассеянности, ни растерянности. Сосредоточенность — вот что её настораживало. Как будто в этом доме, в этой девочке, происходило нечто неучтённое.
Она облизнула губы — не от голода, а от привычки. Когда-то ей сказали, что жесты контролируют впечатление не хуже слов. Она верила в это. Она умела ждать. У окна Лиза уловила движение. Делия, уже поставив ногу на первую ступеньку, вдруг чуть обернулась — быстро, как бы краем взгляда, но достаточно, чтобы это заметить. Проверяла? Искала глазами? Или просто привычка? Лиза сузила глаза. В этом девчонке было что-то настораживающее: осторожность, которая не должна была быть в девяти или десяти годах. Не актёрская, а выработанная. А может, в ней говорила интуиция, но девочка точно ощущала, что за ней следят.
— Ах, глупое дитя, — прошептала Лиза с почти материнской насмешкой. — Ты даже не понимаешь, в какую игру ввязалась. Или уже начинаешь понимать?
Она позволила себе короткую улыбку. Эта охота становилась ей по вкусу. Был в ней азарт, холодная радость правильной догадки. Не совсем игра, но и не просто работа. Скорее — исследование, в котором объект, даже не подозревая, подаёт сигналы.
Отойдя от окна, она прошла вглубь дома, неторопливо, словно по своим покоям. Вышивальная комната, где обычно бывало тихо, теперь встретила её ровным шелестом нитки, тянущейся сквозь ткань. Карен сидела у окна, спина прямая, глаза — пустые. Руки двигались по инерции, игла поднималась и опускалась, но взгляд её то и дело ускользал от полотна, словно то, что должно было держать внимание, его не заслуживало.
Лиза подошла легко, с кошачьей плавностью. Присела сбоку, не слишком близко, но и не слишком вежливо — так, как садятся не гостьи, а хозяйки положения. В голосе её прозвенела забота:
— Мне не хочется беспокоить вас, миссис Йорк... Но мне показалось, что вам будет важно знать. Ваша дочь ведёт себя... Несколько вызывающе. Конечно, ей всего восемь лет, нервы, перемены... Но всё же. Она не слушается, уходит без спроса, общается с мальчиком, с кухаркиным сыном, знаете? Ведёт себя — как будто её не воспитывали.
Карен не подняла глаз. Сначала Лиза подумала, что её просто не услышали. Но затем, будто с задержкой, хозяйка дома произнесла — тихо, ровно, почти не шевеля губами:
— Пусть играет. Здесь Россия, мисс Розелли. Здесь всё не так, как дома.
Голос её звучал безжизненно. Ни раздражения, ни испуга, ни тем более — материнского порыва. Не было даже досады. Словно речь шла о чужом ребёнке.
Лиза на секунду задержала дыхание. Что-то в этой реакции было... Что-то было подозрительным. Не потому, что Карен защищала — а потому, что не защищала вовсе. Настоящая мать не скажет такого, — мелькнуло у неё. Ни тени тревоги. Ни попытки оправдать. Ни эмоции.
И тогда Лиза подумала то, что не позволяла себе раньше: А если всё это не то, чем кажется?
Йорки. Америка. Петербург. Девочка, которой позволяют слишком многое. Юрист, которого никогда нет дома. И — странная смерть гувернантки, почти на руку случившаяся. Может, это не семья вовсе. Может, Делия вовсе не их дочь. Может, это всё — прикрытие.
Она ощутила азарт. Мальчишка — Саша — может знать больше, чем кажется. Он прост, да, но дети в бедности цепки и наблюдательны. Если надавить — не кулаком, а лаской, страхом или обещанием — заговорит. Потом — в комнату Делии. Там точно что-то есть. Письма, бумажки, рисунки. Всё, что девочка не успела спрятать.
— Такая оторва... — вздохнула она вслух, уже меняя интонацию. — Но я, конечно, не сдамся. Я постараюсь. Вы же понимаете, миссис Йорк... Это не просто работа.
Карен всё так же не отрывала взгляда от полотна. Но игла в её пальцах вдруг дрогнула — и кровь тонкой каплей впиталась в белую ткань.
Лиза заметила, но промолчала. И всё же, уходя, была довольна. Всё начиналось — как надо.
...666...
Несколько дней спустя, семнадцатого мая, утро началось с радостной вести, разнёсшейся по всему Петербургу. Город проснулся под торжествующий крик газетчиков: «Амур» под Порт-Артуром потопил японские броненосцы! Первая за долгое время победа, достойная того, чтобы о ней писали крупным шрифтом, украшая заголовки витиеватыми шрифтами, а не скупыми строками, полными поражений.
Джин Йорк, сидя за столом в столовой, пролистывал свежий номер за завтраком. Его завтрак был нетороплив, как и подобает человеку, знающему цену своему времени и достоинству. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, фарфоровая посуда — всё дышало степенностью и уютом. Он пил кофе, аромат которого разливался по комнате, смешиваясь с запахом типографской краски. Удовлетворённо кивнул, читая новости. Вот она, добрая весть! Новость как раз кстати, накануне дня рождения Делии. Хоть какое-то торжество на фоне всего остального, на фоне тягостных размышлений о войне и тревожных предчувствий, витающих в воздухе столицы.
Позже, когда завтрак был закончен и деловые бумаги отложены в сторону, Джин и Карен отправились в город. Извозчик, крепкий мужик в тулупе, несмотря на май, неторопливо вёз их по булыжной мостовой. Лошадь, старая кляча, размеренно стучала копытами, будто отсчитывая ритм их жизни, привычной и устоявшейся. Джин, откинувшись на спинку сиденья, с воодушевлением рассуждал о новой гувернантке. Лиза Розелли, по его мнению, была настоящим чудом, находкой, посланной самим Провидением.
— Карен, дорогая, — говорил он, его голос был полон искреннего удовольствия, будто он сам потопил те японские броненосцы. — Вот увидишь, теперь ты, наконец, сможешь выдохнуть и пожить для себя. Эта Лиза... Она просто находка. Настоящий алмаз. Диля с ней совершенно преобразилась. Она так внимательна, так заботлива. И какая образованная, ты только подумай! Не то что...
Он осёкся, будто споткнувшись о невидимый камень. Прежнее имя, Джозефина, повисло в воздухе, не произнесённое, но оттого лишь более ощутимое. Карен, которая до этого молча смотрела на мелькающие за окном дома, медленно повернула к нему голову. Её лицо, обычно такое спокойное, приобрело оттенок горечи. Пальцы её, лежавшие на ридикюле, невольно сжались, и ткань затрещала под ними, почти неслышно.
— «Не то что...» — тихо повторила она, и в голосе её прозвучала такая обида, что Джин вздрогнул. — Не то что Джозефина, да, Джин? Разве не это ты хотел сказать?
Он неуклюже поправил шляпу, пытаясь избежать её взгляда.
— Ну, Карен, я вовсе не это имел в виду. Просто... Просто Лиза молода, полна сил, а Джозефина... Она была уже не так крепка. И, признаться, её методы...
— Методы? — Карен подалась вперёд, и её голос, обычно такой мягкий, стал жёстким, как сталь. — Её методы? Она воспитывала нашу Дилю с пелёнок, Джин! Она была с ней рядом, когда мы были заняты своими делами, когда ты строил свою контору, а я... А я пыталась ужиться в этой чужой стране! Она вытирала ей слёзы, когда та падала, она читала ей сказки, когда Диля боялась темноты. Она была частью нашей семьи, Джин. Частью нашей жизни. И ты говоришь «не то что»?
Джин вздохнул, его энтузиазм поблёк, как увядший цветок.
— Ты всегда склонна слишком привязываться к прислуге, Карен, — сказал он, пытаясь придать голосу твёрдость, но она прозвучала скорее усталостью. — Джозефина, при всём моём уважении, была всего лишь работницей, не более. Зачем предаваться сантиментам? Есть вещи, которые нужно принимать как есть. Это был... Это был несчастный случай.
— Несчастный случай, который тебе, кажется, пришёлся очень кстати, — прошептала Карен, и её глаза
