тишиной, от которой, казалось, звенело в ушах. Тонкие, иссохшие пальцы Теодора, покрытые мозолями от многолетней работы, сжимали засаленный, грубоватый конверт, и бумага хрустела в руке, сухо и ломко, как опавший осенний лист, подхваченный сквозняком. Душа его, кажется, хрустела так же.
Он поднял взгляд — осторожно, словно боясь вспугнуть тишину — и увидел табличку с номером дома. Кирочная. И, чуть дальше, дом Йорков. Дом этот, словно выхваченный из другой сказки, всегда казался Теодору немного ненастоящим, чужеродным. Глаза его остановились на почтовом ящике — зелёном, облупленном от времени и непогоды, но с какой-то особенной, американской аккуратностью, он торчал у самой калитки, над кованым порогом. Ящик этот казался ему чужим, незваным гостем в этом старом, русском городе, словно подсунутым кем-то тайком. Теодор оглянулся: пусто. Ни извозчика, что обычно дремал на козлах, ни дворника, уже привычно метущего мостовую, ни единой живой души. Даже тощий, вечно драчливый кот, что обычно делил территорию под окнами, исчез, словно почуяв что-то неладное.
Он приблизился к калитке медленно, почти бесшумно, словно осторожный вор, боящийся выдать себя. Остановился. Перекрестился быстро, почти нервно, коснулся пальцем груди, и губы его беззвучно прошептали:
— Господи, не вмени мне...
Листовка в его руке, мятая, с закопчённым углом, пахла чужими руками — руками мальчишки Джерома, и чем-то ещё, неуловимо-опасным, отталкивающим. Он не читал её — не хотел осквернять свою душу этими словами, что просачивались сквозь бумагу, словно чёрный яд. Он знал, что там писали про царя, про кровь, про возмездие — слова, от которых у него леденела душа и ёкало сердце, слова, от которых, казалось, весь мир мог пойти прахом.
Стыд ли, страх ли, но он чувствовал себя последним грешником. Всю жизнь, с юных лет, когда только попал в дом Крайтонов, он служил верой и правдой покойному барину Моррису. Ах, какой был барин! Строгий, да справедливый. Не чета нынешним, что только о себе и думают, а на людей глядят как на мебель. И вот теперь, по слову его сына, по капризу этого неразумного мальчишки Джерома, он, Теодор, человек хоть и простой, да с совестью, вынужден был совершать пакость.
— Это ведь не по-божески, — шептал он про себя, его взгляд метался от почтового ящика к небу, где бледнели предрассветные звёзды. — Не по-людски... Мало ли что там написано, а вдруг, и правда, беда? Беда, что от одной бумажки может пойти, как от спички, что в соломе брошена.
Он представил на мгновение, как эта бумажка попадёт в руки хозяев, как они, эти милые американцы, что жили здесь тихо и мирно, вдруг столкнутся с русским горем, с русской смутой. У него заныло сердце, как ноет старая рана на перемену погоды. А ведь барин Моррис, упокой, Господи, его душу, всегда говорил:
— Тедди, ты у меня человек честный, не подведёшь.
И Теодор не подводил. Никого не подводил. А тут...
Но Джером, хоть и был мальчишкой, всё же был барин. И сын покойного. А приказы барина — они не обсуждаются. Это как заповедь, что в плоть вошла, с молоком матери впиталась. Как можно отказать? Особенно, когда он смотрит на тебя такими глазами — не по-детски злыми, но и не по-взрослому осмысленными. Глазами человека, который сам себя потерял.
Он сунул бумагу в щель, почти нежно, словно боясь повредить её или того, что она несёт. Бумага провалилась внутрь с лёгким, едва слышным шорохом. Всё. Грех совершен, и пути назад нет. Чужой грех, но всё же — его руками.
Он отпрянул, словно от огня, и, не оглядываясь, побежал. Бежал, не останавливаясь, пока не свернул за угол, где в тёмной, сырой подворотне уже ждала повозка. Лошадь, старая кляча, пофыркивала, выпуская клубы пара в холодный воздух, и позвякивала сбруей. Теодор замедлил шаг, тяжело дыша, и прислонился к шершавой стене дома. Он видел их: барыню Лили Крайтон, закутанную в дорожную шаль, словно она пряталась от чего-то невидимого, и её сына, Джерома, с непроницаемым, каким-то торжествующим лицом. Они уже сидели в повозке — рядом с ними лежали скромный узел и громоздкий, обклеенный наклейками чемодан, готовые к отъезду.
Теодор, тяжело переводя дух, подошёл ближе. Повозка скрипнула под его весом.
— Ну где ты пропадал, Тедди? — нетерпеливо бросила барыня Лили, её голос звучал резко, словно треск сломанной ветки. Она даже не посмотрела на него, лишь поправила шаль. — Мы же опаздываем! Пароход не ждёт!
Теодор склонил голову, чтобы Лили не увидела его лица, покрытого испариной и тревогой.
— Простите, барыня... Дело было...
Джером, сидевший напротив матери, подал голос, и в его голосе сквозило странное, почти ликующее предвкушение. Он посмотрел на Теодора, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у старика пробежал по спине мороз. Это был взгляд сообщника, взгляд того, кто делил тайну.
— Тедди просто проверял, что всё в порядке с багажом, мама, — нарочито небрежно сказал Джером. — Нужно же убедиться, что ничего не забыли.
Лили недовольно хмыкнула, но не стала возражать, лишь снова поправила шаль.
— Садись, Тедди, — велела Лили, махнув рукой в сторону сиденья возницы. — Не будем медлить.
Теодор, как-то совсем сгорбившись, влез на козлы. Он чувствовал на себе взгляд Джерома, который, казалось, прожигал его насквозь. Мальчишка снова ухмыльнулся, и Теодор, мельком взглянув на него, увидел в его глазах недобрый, ехидный огонёк. «Ишь ты, мелкий бес! — подумал Теодор, передёрнув плечами. — Что задумал, Господи...»
Повозка тронулась, медленно выруливая из подворотни на ещё сонную улицу. Они уезжали. Из коротких, обрывочных разговоров с ними накануне было ясно, что вечером — на пароход, в Америку. А что там? Новый свет. Свобода? Теодор не знал. Он никогда не покидал пределов родной земли, и мысли о заморских далях казались ему призрачными и непостижимыми, как сны про райские кущи. Он крепко сжал вожжи, чувствуя их шершавость в своих ладонях. Но точно знал, что оставил в Петербурге свою совесть, словно тяжкий камень, который теперь будет лежать на его душе, не давая покоя, до самого смертного часа. Он чувствовал, как будто он не просто бросил бумажку в ящик, а отдал на растерзание что-то важное, что-то живое, что-то от себя оторвал. И эта тяжесть, невидимая для других, давила на него сильнее любого чемодана, который ему приходилось таскать.
...666...
Тем временем в доме Йорков на Кирочной, в узкой гостиной с вышитыми занавесками и разложенными на столе лентами, Карен распахнула окно, впуская в комнату утреннюю прохладу — вялую, тяжёлую после затхлой ночи. Воздух пах не только влагой, но и чем-то тревожным, неопределённым. День был особый — Делии исполнялось девять лет. Все пытались держаться, как обычно, словно не замечали этой прохлады, словно не чувствовали, как над домом нависает что-то ещё, кроме запаха сдобы и свечей, что уже готовила Пелагея на кухне.
Джин вернулся с крыльца. В руке он держал скомканный лист, который небрежно бросил на стол. На листе не было ни марки, ни адреса, будто его просто швырнули в распахнутую калитку, и он попал прямо к ним.
— Какая-то чушь, — пробормотал Джин, поправляя воротник. — Должно быть, от этих... Как их... Что клеят свои глупые прокламации на каждой стене.
Бумага была выцветшая, словно давно скиталась по улицам, а строчки на ней были рваные, небрежные, словно писаны второпях или дрожащей рукой. Глаза Джина, скользнув по тексту, выхватили знакомые слова — про кровь, народ, гниль. Те же самые, что он видел на стенах домов и на фонарных столбах.
Карен, стоявшая неподалеку, подошла к столу. Мельком взглянула на лист — и мгновенно побледнела. Содержание не было для неё новым, но в почерке, почти детском, до ужаса простом, было что-то, что пугало. Как будто письмо было написано для слабоумных, но эта нарочитая простота казалась зловещей. В её голове промелькнула горькая мысль: тот, кто это написал, должно быть, знал, что у них сегодня праздник, и хотел напомнить — о городе, о стране, о положении. Напомнить зловеще, почти как проклятие, брошенное на их маленький домашний мир.
Джин, казалось, уже терял интерес к этой бумажке. Для него это было лишь очередное безобидное безумие уличных проказников. Он лишь пожал плечами, отворачиваясь.
— Просто очередной бумажный бунт, дорогая. Не стоит волноваться. Что там у нас сегодня? Диля должна спуститься, а Пелагея обещала крендели.
Карен, дрожащими пальцами, бережно переложила листовку на комод, рядом с утренней газетой. Она бросила быстрый взгляд на Джина.
— Ты бы лучше подумал о том, кто эти листовки разносит, — голос её был нежен, но в нём слышалась стальная нотка. — Особенно, когда в доме чужие люди появляются...
Джин усмехнулся, принимаясь набивать табаком свою трубку.
— Ты про нашу новую гувернантку, Лизу? Полно, Карен. Она... Она ну, очень исполнительна. И хорошо смотрит за Дилей, не хуже покойной Джозефины.
Карен едва заметно вздрогнула при упоминании Джозефины.
— Не хуже? — Она медленно повернулась к нему. — Джозефина любила Дилю, как родную. А эта... Лиза... Она мне кажется холодной. И потом, ты ведь знаешь, что мне показалось, будто она не любит Дилю, даже не тревожится о ней. Неужели ты не заметил?
Джин, наконец, поднял взгляд. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с лёгким раздражением.
— Глупости, Карен. Ты слишком мнительна. Лиза лишь... Она лишь строга. И это хорошо для Дили. Она и так слишком избалована, особенно после смерти Джозефины. Нам нужен порядок, а не постоянные капризы.
Карен ничего не ответила. Её губы сжались в тонкую линию.
— Ты так говоришь, будто я не знаю, как воспитывать нашу дочь, — прошептала она, и хотя голос её был тих, Джин почувствовал, как воздух вокруг неё наполнился едва уловимым напряжением. — Или, быть может, ты просто не хочешь замечать... Некоторые вещи.
Джин вздохнул, выпустив клуб дыма.
— Ну, вот и началось. Женские раздоры. Впрочем, я на это не подписывался. Мне нужно ехать.
Он резко повернулся и направился к двери, оставляя Карен одну в гостиной. Она вышла на кухню, стараясь выглядеть собранной, но взгляд её оставался напряжённым, как струна, натянутая до предела, готовая оборваться от любого прикосновения. И тут в гостинную неслышно вошёл Саша с блюдцем в одной руке и чашкой в другой. Пахло молоком, немного хлебом и солью — как у них всегда пахло утром, когда Диля ещё не проснулась, а взрослые переговаривались приглушённо, чтобы не будить её раньше времени. На кухне шуршала Пелагея, слышно было, как дышит тесто, которое она ставила на крендели. В гостиной было пусто.
— И слава Богу, — прошептал Саша, едва шевеля губами. — Не хватало ещё этой... Лизы. Вечно нос суёт, куда не просят. Вон, как вчера... Прицепилась к Диле из-за какой-то там пуговицы. Будто война началась, а не пуговица оторвалась! — Он всегда злился, когда Лиза Розелли отчитывала Дилю. Джозефина, прежняя гувернантка, была другая — мягкая, добрая, никогда не повышала голоса. — Настоящая была, — еле слышно пробормотал он, и в голосе слышалась горечь. — А эта... Эта не настоящая. Прикидывается только. — Он нутром чуял — Лиза Дилю не любит. Может, и не ненавидит, но уж точно не любит. И это было для Саши важнее всего, ведь Диля была его, Сашина, хоть и барышня. Она не смотрела на него сверху вниз, как
