было, будто она растворилась в воздухе вместе с пылинками, унесёнными ветром. Джин, медленно поправив ворот сюртука, словно тот вдруг стал давить ему на горло, развернулся и, не глядя ни на жену, ни на Лизу, ушёл в кабинет, хлопнув дверью чуть громче обычного. Этот хлопок был единственным звуком, нарушившим гнетущую тишину.
А Лиза, промедлив ещё мгновение, словно собирая все свои силы, словно решаясь на нечто важное, медленно развернулась. В каждом её движении сквозила странная, почти пугающая торжественность — такая бывает у тех, кто не признаёт поражений, даже проиграв самую важную партию. Поднявшись по лестнице, она небрежно швырнула коробку на старинный комод в коридоре, так что подарочная бумага чуть надорвалась по краю. Не раздеваясь, в своём элегантном платье, она вошла в свою комнату и заперлась. Звук щелкнувшего замка эхом разнёсся по дому, словно окончательный приговор.
И только за дверью, уже в одиночестве, в полумраке своей комнаты, Лиза позволила себе процедить сквозь зубы — едва слышно, почти беззвучно, словно ядовитый шёпот змеи, не предназначенный ни для чьих ушей:
— Неблагодарная, надменная малявка. Революционерка в юбке... Ничего, запоёт ещё по-другому. Ещё как запоёт. А я пока подожду.
Она подошла к окну. Вид на петербургские крыши, обычно столь любимый ею, сегодня казался унылым и безрадостным. Серое небо давило, а ветер гнал по мостовым редкие листки газет, шуршащие, как сухие листья осени, хотя на дворе был май. Лиза обхватила себя руками, словно пытаясь согреться, но холод был не снаружи, а внутри, ледяной гнев, медленно сжимающий сердце. Её тонкие пальцы сжались в кулаки.
«Революционерка, — снова прошептала она, и теперь в её голосе была не только злость, но и какая-то странная, мрачная заинтересованность. — Эта девчонка... Она не такая, как кажется. Она что-то скрывает. И её „друг“ — этот мальчишка, Саша... Он тоже не так прост».
В уме Лизы, всегда занятом сложными интригами и тонкими расчётами, уже начинал выстраиваться новый план, холодный и продуманный, как шахматная партия. Смерть Джозефины... Она слишком удобная. Появление Делии, её необузданный характер... А эти Йорки, такие беспечные, такие... Такие американцы. Они не понимали, куда попали. Не понимали, что здесь, в Петербурге, под маской благопристойности скрываются течения, которые могут утянуть на дно без следа.
Лиза отошла от окна и прошлась по комнате. Каждый шаг был чеканен, несмотря на то, что она была всё ещё в платье и туфлях. Она провела рукой по корешкам книг на полке, не видя их. Её мысли кружились вокруг Делии, Саши, и тех нитей, что связывали их, но оставались невидимыми.
— Значит, революционерка, — повторила Лиза, но уже не для себя, а будто для всего мира, и в этом повторении уже не было гнева, лишь холодный, острый интерес. — Что же, юное дарование. Посмотрим, кто кого переиграет.
Делия же, побродив по дому, чувствуя себя немного... Немного не на месте, что ли, словно новая кукла, которую ещё не распаковали, снова вернулась к своей комнате. Постояла у двери. Секунд десять. Или, может, двадцать. Просто ей почему-то не хотелось сразу входить, словно за этой дверью прятался какой-то скучный урок или противная Лиза с её бесконечными нравоучениями.
— Ох, и скукотища, — прошептала она себе под нос, — ну хоть бы что-нибудь случилось!
Но никто не звал, и делать было нечего. Вздохнув, она толкнула дверь.
Комната была такой же, как всегда. Солнце уже не так ярко светило, как утром, но всё равно было светло. Воздух пах булочками, которые Пелагея пекла, и ещё чем-то тёплым, домашним. Делия подошла к окну, прижалась носом к прохладному стеклу и посмотрела вниз. Двор был пуст. Только мокрые дорожки после недавнего дождя поблёскивали, да воробей скакал по луже, будто искал там золотую монетку.
— Ну вот, — буркнула Делия, — никого. Даже птицы какие-то... Какие-то обыкновенные.
Ни Саши, ни даже Пелагеи — никого. Скучно.
Из коридора вдруг донёсся громкий голос отца, Джина. Он всегда говорил громко, будто выступал на сцене, даже когда просто беседовал с мамой.
— Наш Саша-то, — услышала Делия, и голос отца был таким весёлым, прямо как на празднике, — вот если бы он был какой-нибудь барин, ну, такой, как эти дурацкие барчуки, что всё время носы задирают, так небось давно бы уже в кустах прятался, конфеты бы лопал да от работы отлынивал! А так — вон, дрова колет, как настоящий мужик! Молодец!
— «Барчук»! — Делия сморщила нос. — Ну вот, опять!
Мама, Карен, что-то ответила, но Делия не расслышала. Наверное, что-то тихое, как она всегда говорит, когда не хочет спорить. Или когда ей просто всё равно.
— «Барчук». Фу, какая гадость! — Делия покачала головой. Это слово было такое противное, такое липкое, будто прилипло к языку. Будто кто-то бросил в неё грязной тряпкой. Разве Саша хотел быть барчуком? Разве ему нужны были эти глупые конфеты, от которых потом живот болит, и эти прятки? Нет! Он не такой. Он... Он настоящий. Не как Джером, который всегда хвастается своими игрушками и строит из себя важного. И не как этот Джордан, который вечно норовит её за косичку дёрнуть и хихикает.
Делия всё понимала.
— Понимаю я всё, — прошептала она, хмурясь, — что Саша — это просто мальчик из прислуги, и что ему нельзя дарить подарки, ну, например, свою любимую куклу, или показывать свои тайные рисунки. И что с ним нельзя играть в барышень и кавалеров, как с теми мальчишками, которых мама приглашает на чаепитие.
Она понимала, что мама и папа хотят для неё «правильных» друзей, таких, как Лиза, которая всегда улыбается, но так, будто что-то прячет за спиной, а глаза у неё холодные-холодные, как у рыбы.
— И то, что нельзя, — пробормотала Делия, топнув маленькой ножкой. — И почему нельзя. И кого надо. Надо этих скучных мальчиков.
А ей не хочется. Вот совсем-совсем не хочется! Но всё равно — внутри разливалось что-то упрямое, горячее, как маленький уголёк в печке. И это был Саша. Он был не из их круга, не из тех, кто приходит в гости по приглашению с завитушками. Ему не было дела до её новых платьев, до её сюрпризов, до её дня рождения. Он был — лучше. Пусть иногда грубый, пусть молчаливый — но он не говорил лишних слов, не улыбался фальшиво. Он был чище. Как будто только что умылся дождем.
Делия подошла к своему столу. На нём лежали новые книжки, подаренные родителями. С красивыми картинками, с золочёными корешками. Но она не хотела их открывать.
— Опять эти принцессы, — вздохнула она. — Скукотища!
Не хотела читать про этих глупых принцесс, которые только и делают, что ждут принцев. И про рыцарей, которые всё время дерутся, будто не могли по-другому. Это всё казалось таким далёким, таким ненастоящим. Она хотела читать про Сашу. Про его руки, которые ловко колют дрова. Про его глаза, которые смотрят серьёзно и честно. Про его молчание, которое говорило больше, чем все слова из всех этих книжек.
Она села на пол, прижавшись спиной к стене. Стены в её комнате, такие светлые и нарядные, казались вдруг чужими, равнодушными, словно они слушали, но ничего не понимали. В ушах всё ещё звенело слово «барчук». А над всем этим, словно тяжёлая туча, висело то самое, вчерашнее «люблю». Неуместное, неправильное, но такое настоящее.
— Ну и пусть! — прошептала она. — И не собираюсь отказываться!
И Делия понимала, что это «люблю» — это её маленький, личный бунт. Бунт против правил, против приличий, против всего того, что ей навязывали. И она не собиралась от него отказываться. Пусть хоть сто раз скажут, что нельзя. С этой мыслью она подошла к гладкому зеркалу в старинной раме, словно оно всё видело и всё знало. Глядя в своё отражение — такое бледное, с немного растрёпанными волосами, — поправила ленту на своей ночной рубашке.
— Ох, ну что за вид, — прошептала она себе. — Совсем не как именинница. Лиза бы точно сказала: «Барышня, вы сегодня похожи на ворону, что только из гнезда вылетела!»
Затем, не отводя взгляда от своего отражения, Делия медленно повернулась к окну. Оно было закрыто, и сквозь стекло виднелся лишь кусочек серого петербургского неба. Она подошла, поддела задвижку — тугую, скрипучую — и распахнула его. Воздух был свежий, с запахом пыли, черепицы и, конечно, кухни — тёплый, хлебный, родной. Сразу стало легче дышать. Она облокотилась на подоконник, посмотрела вниз.
Он стоял у большой деревянной бочки, придерживал ведро коленом, переливал воду. Не торопясь, аккуратно, как делал это сотни раз. Так, словно это было самое важное дело на свете. Ни жеста, ни взгляда в её сторону — но она знала: он слышал. Он понял. Всё, что нужно, уже произошло — теперь только дождаться, когда это станется реальностью. Когда это «люблю», которое выскочило само, как лягушка из болота, станет не просто словом, а чем-то... Чем-то настоящим.
Звать не захотела.
— Да и зачем, — подумала Делия. — Он же и так слышит.
Ни слова не сказала. Просто смотрела. Сцена повторялась — как прежде: она — наверху, он — внизу. Разные этажи, разное место. Словно они были на разных полках в одной большой комнате. Но теперь — не прежнее чувство. Всё сдвинулось. Не потому, что стало можно, а потому что — уже всё равно. Пусть будет нельзя. Ей уже всё равно.
Назад — не получится.
— И не нужно, — прошептала она, почти неслышно.
Да и не нужно. Слова были сказаны. Ответ — не обязателен. Она знала: понял. Тогда, ещё в кухне, когда она прижалась к нему. С того взгляда. С того прикосновения. Когда он не оттолкнул.
Он не из тех, кто рвёт рубаху на груди или слагает оду, как в глупых книжках. Он просто стоял и делал своё дело. И она именно этого и ждала: чтобы остался. Чтобы был. Чтобы не отступил. Чтобы не убежал, как испуганный заяц.
Он вдруг поднял взгляд. Мельком. Без улыбки. Только угол губ дрогнул — совсем чуть-чуть, будто знак. Будто кто-то невидимый карандашом поставил там маленькую точку.
Она кивнула. Тихо.
— Ну вот, — подумала Делия. — Всё.
И медленно, словно в этом было нечто последнее и очень важное, прикрыла окно. Осторожно, чтобы не скрипнуло. Она знала: он понял. Теперь — всё впереди. Только вот... Что именно впереди?
...666...
Во дворе стихали шаги, отдаляясь, замирая где-то за поворотом дома; кухонный дым, лениво ползущий вдоль стены, казался почти осязаемым в жарком утреннем воздухе, словно живой, невесомый дух уюта. На улице извозчик уже остановил подводу у дома Йорков — лошадь фыркнула, отгоняя назойливую муху с уха, и тут же с лёгкостью, будто не было за плечами дороги, соскочил с тарантаса Джейк Мэдисон: подтянутый, в клетчатом жилете, с цилиндром под мышкой и с тем небрежным лоском, в котором смешивались добродушие и дорожная пыль. Он поправил на ходу поля шляпы, привычно, как будто это была часть его ритуала. Постучал костяшками в дверь — чуть громче, чем следовало бы, но всё же не навязчиво, без нахальства. Дверь ему не открыли.
— Ну, что же, — пробормотал Джейк себе под нос, с лёгкой усмешкой, — значит, сами открываем. Не иначе, Карен ещё спит, а Джин...
Тогда он вошёл сам, походя поправив жилет и отряхнув рукав — жест скорее машинальный, как будто проверял, не забыл ли чего важного или не нацепил ли на себя пылинку. Из прихожей доносился лёгкий шелест, и едва уловимый аромат свежего чая.
Гостиная встретила прохладой, тенью тяжёлых
