дремал за соседним столиком, обхватив стакан. — Ворчат про цены, конечно. Про солдат, что на фронт идут, про пайку, что мала стала. Как всегда, в общем.
Всё сказал правильно, всё было в рамках дозволенного, но Расолько знал: те, кто молчит слишком правильно, почти всегда что-то скрывают. И этот студент, Дмитрий Бякин, был одним из них. За его спокойной манерой чувствовалась какая-то тайна, которую фельетонист, как опытный охотник, мечтал выследить.
Андрей Расолько, откинувшись на стуле, внимательно наблюдал за Дмитрием Бякиным. Тот продолжал теребить край скатерти, и в его молчаливой сосредоточенности фельетонист чуял нечто большее, чем просто юношескую задумчивость. Разговор о «правильном» молчании повис в воздухе, неразрешённый и звенящий.
В этот самый момент дверь трактира хлопнула, возвестив о прибытии новых посетителей. В зал, пошатываясь от резкого движения, ввалились двое. Первым был Артём Стариков, плечистый, растрёпанный, словно поспешно вскакивал с койки, забыв причесаться. За ним следовал Денис Терехов, худощавый, с живым, чуть дёрганым взглядом, который метался по сторонам, словно ища выход из лабиринта.
Они сразу же, не оглядываясь по сторонам, направились прямо к столу, за которым сидел Бякин. Стариков, подойдя, смерил Дмитрия строгим взглядом и, словно укоряя, буркнул:
— Где это тебя носит, Дмитрий? Мы уж тут думали, ищешь новые брошюрки у булочника.
Но, заметив незнакомца — Расолько — за столом, он осёкся на полуслове, его взгляд стал настороженным. Терехов, прищурившись, смерил взглядом Расолько с ног до головы, как будто пытался решить, кто он таков и зачем тут сидит, словно чуял неладное.
Расолько, не дожидаясь вопросов, вежливо поднялся. Он знал, как важно снять напряжение.
— Расолько, Андрей Степанович, — представился он, слегка поклонившись. — Фельетонист, пишу для «Ведомостей». Простите, что вот так, без приглашения.
Он сделал паузу, улыбнувшись.
— Да вот, услышал краем уха, что вы, господа, вроде как из Минска будете. Или я ошибаюсь? — Он сделал вид, что ищет подтверждения. — И подумалось мне, интересно было бы узнать, что там народ про войну эту... Эх, про войну нашу, проклятую, говорит. Как живётся-то вам там, на окраинах?
Терехов с Стариковым переглянулись. В их взглядах читалась явная настороженность. Бякин, уловив момент, кашлянул, будто давая понять своим, что всё в порядке, и что этот незнакомец, вроде как, не опасен.
Расолько, уловив их настороженность, заговорил свободнее, с лёгким смешком, стараясь выглядеть как можно более безобидным.
— Да вы не бойтесь, господа! Не из Охранки я, упаси Господь! И мне не до доносов. Мне, как говорится, народные байки нужны. Жизнь, колорит. Понимаете? Читателям ведь не броненосцы ваши подавай, да не генеральские реляции. Им подавай то, как люди думают и говорят. Как в деревнях, как в трактирах. Соль земли, так сказать.
Стариков хмыкнул, не то удивлённо, не то с лёгкой усмешкой, словно оценивая его слова.
— Байки, пожалуй, найдутся, — сказал он, и голос его, хоть и был грубоват, звучал уже чуть мягче. Сел, откинувшись на стуле, как человек, что готов слушать, но ещё не доверяет до конца.
Терехов всё ещё поглядывал с опаской, его дёрганый взгляд продолжал метаться, но тоже уселся и, не произнеся ни слова, попросил у полового чай.
Расолько, будто между делом, кинул новый вопрос, стараясь придать ему самый невинный вид.
— А как там в Минске к царю, если не секрет? Или вот тут, на Сенной, как народ рассуждает? Ну, чисто для материала, без имён, конечно. Только мысли людские.
Бякин, осмелев, словно почувствовав, что опасность миновала, бросил, чуть повысив голос:
— Да что там! Народ считает царя далёким от народа. А война... Война — это для генералов, не для простых. Война — это кровь да голод.
Стариков, сидевший напротив, откинулся на стуле, его плечистая фигура казалась ещё массивнее в прокуренном полумраке трактира. Он заговорил, с осторожностью в словах, будто примериваясь к каждому, но в голосе его, грубоватом, как наждачная бумага, прорывалась неожиданная страсть:
— Хлеб дорог стал, это верно. Солдат берут всё больше, а толку? Всё для генералов да их медалей. А я вот думаю, братцы, — он понизил голос, но глаза его загорелись, — кабы наука наша шагнула вперёд, да так, чтобы не пушки лить, а к звёздам полететь! Вот бы новые элементы в таблицу Менделеева придумать, такие, что ракету до Луны донесут! Чтобы не в грязи да крови копаться, а ввысь, к небесам! Эх, кабы учёные наши не под царём ходили, а для народа трудились, для будущего! Поглядите, что Жюль Верн писал — снаряд к Луне, а мы всё в окопах да в приказах тонем. Надо, чтобы сила науки нас из этой тьмы вытащила, к свету звёзд!
Терехов, сидевший рядом, замер, его дёрганый взгляд метнулся к Старикову, словно тот переступил невидимую черту. Бякин кашлянул, будто пытаясь заглушить эхо этих слов, но было поздно — Расолько, прищурившись, уже ловил каждое слово, как рыбу в мутной воде. В голове фельетониста завертелись шестерёнки: «Звёзды? Новые элементы? Это ж не просто мечтания, это крамола! Говорить такое при всех, да ещё в трактире, где уши Охранки длиннее Невского! Это не фельетон, это донос сам в руки идёт!»
Расолько, скрывая хищную улыбку за кружкой остывшего кофе, кивнул, будто соглашаясь, но в глазах его заплясали огоньки. Он уже видел заголовок: «Как петербургские мечтатели о звёздах грезят, а о царе забывают». Или, того лучше, анонимное письмецо в Охранное отделение: «Господин Стариков, некто Артём, в трактире «Золотой якорь» речи крамольные вёл, о науке без царя-батюшки да о полётах к звёздам». Время военное, самодержавие шатается — такие слова, да ещё от плечистого малого с горящими глазами, могут стоить каторги. А Расолько, как искусный игрок, знал: одна удачная сплетня — и гонорар, а один удачный донос — и слава в определённых кругах.
— Ну-ну, господин Стариков, — протянул Расолько, делая вид, что восхищён. — К звёздам, значит? Прямо как у Жюля Верна! А что, — он понизил голос, будто в шутку, — не эсеровские ли это мечты, а? О свободе, о науке без гнёта? — Он подмигнул, но взгляд его был холодным, как лёд на Неве.
Стариков, не заметив подвоха, хмыкнул, но уже осторожнее, словно почуяв неладное:
— Да какие эсеры, Андрей Степанович! Просто душа просит, чтобы не в окопах гнить, а вперёд идти. Наука — она для всех, не для одних бар да генералов.
Терехов, нервно постукивая пальцами по столу, бросил быстрый взгляд на Бякина, будто ища поддержки. Бякин же, сохраняя каменное лицо, лишь слегка кивнул, но в его глазах мелькнула тень тревоги. Расолько, уловив эту напряжённость, мысленно потёр руки: «Ох, и рыбка попалась! Не просто студенты, а с идеями!».
Илья Ковалёв, до того молчавший, поправил своё золотое пенсне и, словно желая разрядить атмосферу, вставил с напускным пафосом:
— «И я не знал, когда и где явился и исчез...» — продолжил он цитировать Блока, но Шульц, поперхнувшись папиросой, перебил:
— Тьфу, Илюха, опять твой Блок! Лучше б про звёзды Старикова стих написал, чем читал нам тут эту ерунду про «один горящий глаз»! — Он хохотнул, но смех его был нервным, будто и он почувствовал, как сгущается воздух в трактире.
Расолько, не желая упускать нить разговора, решил сменить тактику. Он откинулся на стуле, словно расслабившись, и небрежно потянулся к свежему номеру газеты, оставленному Ковалёвым на столе — пахнущему типографской краской и свежими сплетнями. Делал это нарочито бездумно, словно от скуки, но глаз его, глаз опытного охотника за новостями, уже выцепил нужную добычу.
— О, братцы! — воскликнул он, будто только что наткнулся на нечто удивительное. — Глядите-ка! — Он ткнул пальцем в газетный лист, показывая на мелкую заметку. — Про какого-то американца пишут. Про Йорка. Никогда раньше о нём не слыхал. Удивлён, ей-богу!
Расолько поднял на студентов взгляд, в котором плясали хитрые огоньки.
— Зовут его, значит, Йорком. Ха-ха! Как город Нью-Йорк, вы только подумайте! Прямо так и написано: Юджин С. Йорк. Адвокат, пишут, какой-то. А ещё пишут, что деньгами швыряется, как барин. Ну, буржуй, что с него взять. Пир, мол, устраивает на Кирочной! — Он покачал головой, изображая удивление. — Подумать только, дочка, говорят, девять лет справляет, и зовёт всех подряд. Всех добрых людей, так и написано! Какие свободные нравы, ай-я-яй! Не заинтересует ли такое господ студентов?
Бякин вопроса не прокомментировал, но брови его заметно приподнялись, словно в немом вопросе. Стариков хмыкнул, отводя взгляд.
— Богатые, они себе на уме, — буркнул он. — Нам-то что с того? У них своя жизнь, у нас своя. Нам бы копейку на пропитание, а не на пиры заморские.
А Терехов, по-прежнему настороженный, его дёрганый взгляд метался по комнате, заметил, с едва заметной запинкой:
— Американцы... Они, дескать, любят показуху. Небось, хвастается. Чтобы все видели, какой он щедрый.
И всё же в голосе его что-то дрогнуло — Расолько это уловил. Недовольство, да, но под ним — любопытство. А любопытство, как известно, двигатель прогресса, даже если прогресс этот ведёт на чужой пир.
Расолько усмехнулся, подмигнув, как старый чёрт, знающий все слабости людские.
— Показуха или нет, а еда даром! — Он хлопнул себя по колену. — И для статьи — находка! Буржуй, пир, русский люд, всё смешалось! Идеальный фельетон получится! «Как заморский барин русскую душу веселил!» — вот это заголовок!
Он подался вперёд, понизив голос, словно делясь великой тайной.
— Предлагаю, господа, поехать вместе. Я сам, дескать, заеду. И вам приятно, и мне материал. А там, глядишь, и новые темы для бесед найдутся.
Бякин кашлянул, как будто хотел уточнить, нет ли подвоха в этом щедром предложении, и, отвернувшись, бросил:
— Подумаем.
Но взгляд его уже скользил по строчкам объявления, жадно впитывая каждое слово: «Южин С. Йорк, известный адвокат из Америки, приглашает всех добрых людей на день рождения дочери, Кирочная, 18 мая, полдень». Расолько же уже прикидывал, как завернёт всё в статью — американец, пир, русский люд, жизнь. Конечно, он не знал, что Джин Йорк устраивал пир вовсе не ради блеска, а чтобы отвлечь дочку от горя — гувернантка, почти мать ей, умерла ещё в середине апреля, но горечь утраты до сих пор, словно яд, отравляла сердце Делии.
Он хлопнул по столу — весело, решительно, с видом человека, у которого всё схвачено и просчитано на сто шагов вперёд.
— Значит так! Завтра, в одиннадцать утра, на углу Сенной, я за вами зайду, и пойдем вместе до Йорков. Ну что, по рукам?
Стариков рассмеялся, его хриплый смех разнёсся по трактиру. Терехов, чуть подумав, словно взвешивая все «за» и «против», кивнул. А Бякин, выждав паузу, будто демонстрируя свою независимость, буркнул:
— Ладно, поглядят.
Извините, я упустил этот важный момент. Вот переписанный текст, где мысли Расолько о Старикове интегрированы в общий контекст.
Расолько был доволен. Троица студентов клюнула, и он уже видел перед собой крупный заголовок, броский, как удар кнута: «Американский пир в русской столице». Конечно, писать об американце он будет не иначе, как о «буржуе», ведь он, Расонико, фельетонист, который всегда на стороне «угнетенного народа». А если заодно и студенты подвернутся под горячую руку —
