сюртук был безупречно отглажен, волосы приглажены назад, ни единой прядки не торчит. Видно было, что он в самом лучшем расположении духа, и даже утреннее солнце, казалось, светило специально для него.
— Ну-с, именинница, готовься! — объявил он, потирая руки, словно фокусник перед представлением. — Вечером будет настоящий пир! Свечи, музыка, даже Джейк заглянет, обещал быть! И... — он понизил голос до загадочного шёпота, прищурив глаз, словно делился великой тайной, — и будет сюрприз. О-о-о, какой сюрприз! Но, разумеется, я не скажу, какой! Пусть это останется маленькой загадкой.
— Сюрприз? — Делия мигом забыла про волосы и проклятые слова. Глаза её широко распахнулись. — Какой сюрприз? Пап, ну скажи! Ну пожалуйста! Ну хоть ма-а-аленький намёк! Это что-то большое? Или маленькое? Это... Это кукла? Или... Или лошадка? — Она чуть приподнялась, поводя плечами, и вдруг улыбнулась. По-настоящему. Вот же он, её папа, который всегда умел развеселить.
— Э-э-э, нет, моя дорогая, — заговорщицки протянул Джин, погрозив ей пальцем. — На то он и сюрприз, чтобы не раскрывать его раньше времени! Иначе вся интрига пропадёт! Пусть это будет моим маленьким подарком тебе — томление в ожидании! Зато будешь весь день думать, гадать, строить догадки! Это же веселее, чем просто получить!
Слово «сюрприз» отозвалось в голове Делии уже не глухо, а звонко, как маленький колокольчик. Она поставила ноги на прохладный деревянный пол. Хоть ей почему-то и не весело до конца, но этот сюрприз... Какой он? Хороший? Или такой, после которого снова захочется плакать? Она вдруг вспомнила Лизу Розелли и её «любезные» улыбки, и на мгновение тень пробежала по её лицу. Но потом любопытство взяло верх.
— Ну па-ап! — снова протянула Делия, но уже с улыбкой. — Ну хоть намекни! Мама, ну скажи ты ему!
Карен лишь покачала головой, улыбаясь.
— Твой папа любит загадки, милая. Подожди немного.
Делия вздохнула, но уже не так капризно, а скорее с наигранным разочарованием. Что же, раз сюрприз, значит, сюрприз. Она уже представляла себе, что это может быть: новое платье, книжка с картинками, или, может быть, даже настоящая карета с лошадьми! Хотя нет, про карету это уж слишком. Но помечтать-то можно?
Мать тем временем занялась платьем — она осторожно разложила его на кресло, разглаживая каждую складочку. Ткань была нежной, кремового оттенка, с тончайшими кружевами по вороту и рукавам, и выглядела так, будто сошла со страниц модного журнала. От неё пахло лавандой и чем-то неуловимо чужим.
— Вот, милая, — сказала Карен, чуть изменив голос, словно ей было неловко. — Это подарок от мадемуазель Лизы. Она сама выбирала, говорила, что оно очень красивое и к лицу тебе будет. И кружева, видишь, ручной работы. Французские!
И тут Делия вздрогнула. Имя Лизы прозвучало, будто кто-то резко распахнул окно в непогоду, и холодный, неприятный ветер ворвался в её маленький уютный мир. Улыбка сползла с лица. Она резко отвернулась к окну, глаза её потемнели, словно в них собрались грозовые тучи, предвещающие недобрую перемену. В солнечном луче, что ещё недавно танцевал на полу, пылинки вдруг показались не балеринами, а мелкими, злыми мошками.
— Я не буду это надевать, — сказала она тихо, но так твёрдо, что голос её, обычно звонкий и девичий, звучал как-то по-взрослому резко. В нём не было привычной капризной нотки, лишь холодная решимость.
Джин, привыкший к детским прихотям, попытался возразить, словно оправдываясь перед невидимым судьёй:
— Но, Диля... Лиза так старалась! Она так о тебе заботится, она же пришла в трудный для нас момент, когда... Когда нам всем было очень тяжело. Она же тебе как... Как старшая сестра!
— Она пришла после смерти Джозефины! — перебила его Делия, резко повернувшись. Глаза её горели ярче, чем когда она говорила о пони. — После того, как Джозефина... Она... — Делия сглотнула, и тонкий тремор пробежал по её худеньким плечам. — Лиза — это не она! Лиза — это не Джозефина! И никогда ею не будет!
Джин замолчал, словно его ударили по лицу. Девочка говорила спокойно, почти холодно, но в каждом слове чувствовалась не детская обида, а что-то другое, глубокое и очень личное, что-то, что выходило за рамки обычного непослушания. Она не кричала, не топала ногами, но её спокойствие было куда страшнее любого истеричного плача.
— Она грубая, пап! — продолжила Делия, и голос её дрогнул, но не от слёз, а от едва сдерживаемого возмущения, что поднималось из самой глубины её маленького, но гордого сердца. — Она фальшивая! Её улыбки — они как масляные пятна на воде, вроде красивые, а потом от них тошнит. Она смотрит на всех свысока! Даже на тебя! На тебя, мам! Ты разве не видишь? Она думает, что она лучше всех! А на меня она вообще смотрит, будто я... Будто я ничтожество!
Карен резко окликнула её по имени, и голос её дрогнул от смеси гнева и замешательства:
— Диля! Что за слова! Это неприлично! Ты не должна так говорить о мадемуазель Лизе! Она наша гостья!
Но Делия уже не боялась. Её маленький подбородок упрямо выдвинулся вперёд. Она смотрела ей прямо в глаза, в эти испуганные, полные тревоги глаза матери, и в этот момент она казалась старше своих девяти лет, словно в ней пробудилась какая-то древняя, унаследованная сила.
— Я не стану улыбаться тому, кто унижает моего друга! — горячо сказала она, и щёки её вспыхнули ярким румянцем, словно она была не девочкой, а маленькой, но отважной воительницей. — Даже если на нём белые перчатки и кружевное платье! Даже если она будет говорить самые красивые слова! Я не могу!
Мать побледнела. Она резко отвернулась, будто поправить складки на платье, но губы её дрогнули, выдавая волнение, которое она так тщательно пыталась скрыть. Она понимала, что дело не только в платье, но и в чём-то гораздо более серьёзном, в той невидимой стене, что выросла между ними после ухода Джозефины.
Джин, который до сих пор стоял в сторонке, наблюдая за этим внезапным и жарким столкновением, наконец, прокашлялся. Его язвительная улыбка немного померкла.
— Ну-у-у, Диля, — протянул он примирительно, и в его голосе прозвучали нотки усталости, — не хочешь это платье — не надевай. В конце концов, у нас тут не бал, а семейный ужин. Мы же не принуждаем тебя. Выбирай сама, что тебе по сердцу. Только бы не гимназийную форму, а то скажут, что наша именинница совсем не нарядилась, а пришла прямо с уроков!
Делия кивнула — не им в ответ, а своим мыслям. Она была далеко. Где-то там, где ещё было тепло вчерашнего касания. Саша. Он слышал. Он ничего не ответил — только держал её руку. И это прикосновение — крепкое, будто испуганное, но такое родное, дающее уверенность — осталось в её памяти, как самое дорогое сокровище.
Она думала, что ей не стыдно. Даже если кто-то будет смеяться, перешёптываться за спиной. Даже если Лиза Розелли снова будет смотреть на неё свысока, с этой своей притворной жалостью. Любовь — не прислуга, ей не приказывают. Она не записывается в расписание между арифметикой и музыкой, и ей плевать на чужие взгляды, на правила приличия, на все эти взрослые игры. Она просто есть, и этого достаточно.
Мать тем временем снова заговорила — уже мягче, словно оттаяв после внезапной метели. Её голос стал тише, почти умоляющим. В нём слышалась не столько просьба, сколько усталая мольба о мире.
— Ну хорошо, Диля. Если тебе так хочется... Пусть сегодня ты будешь собой. Только... Только будь добра к Лизе, пожалуйста. Хоть сегодня, в свой день рождения. Сделай это ради меня, милая.
Делия подняла на неё глаза. Взгляд был спокойным, не по-детски осмысленным, и в нём не было ни каприза, ни обиды, лишь простая констатация факта, которая звучала куда весомее любого упрёка.
— Я всегда бываю сама собой, мама, — произнесла она, и слова эти прозвучали, как приговор. — Просто не все это любят.
В этот момент на пороге, точно вымерив нужную паузу, словно ждала своего выхода на сцену и выбирала самый эффектный момент, появилась Лиза Розелли. В руках она держала довольно большую коробку, тщательно обёрнутую в блестящую подарочную бумагу и перевязанную атласной лентой. От коробки, казалось, исходил едва уловимый аромат дорогих французских духов. На лице у неё была вежливая, чуть натянутая улыбка, в которой по-прежнему скользило что-то хищное, острое, почти как тонкая бритва, готовая срезать любую неловкость или неуместность.
— С днём рождения, барышня! — напевно произнесла Лиза, и голос её был сладок, как мёд, но приторность эта отдавала чем-то неестественным, искусственным. Она подошла ближе, слегка наклонив голову, и протянула коробку. — Мой скромный дар для тебя. Надеюсь, он придётся по душе.
Делия даже не взглянула на коробку, словно та была невидимой. Она лишь слегка склонила голову, выражая формальную, отработанную благодарность, но взгляд её скользнул мимо Лизы, словно та была пустым местом, и устремился куда-то вдаль, за окно, к серым крышам Петербурга.
— Благодарю, — процедила она сквозь зубы, и слова эти прозвучали как-то чужеродно, неискренне. — Но я не принимаю подарков от незнакомцев.
Карен всплеснула руками, испуганно, почти театрально, как будто Делия совершила нечто непоправимое, что грозило обрушить весь карточный домик приличий.
— Диля! Что ты говоришь! Это же Лиза! Мадемуазель Розелли!
Джин, к всеобщему удивлению, неожиданно усмехнулся. В его глазах мелькнул озорной огонёк, и он повернулся к Карен, едва сдерживая улыбку.
— А что, дорогая, — сказал он, как бы между прочим, словно вспоминая что-то очень давнее. — Характер у нашей Дили явно формируется. Прямо как у твоей тётушки из Огайо, помнишь? Той самой, что выгнала из дома викария за слишком пышные усы и за то, что он, по её мнению, недостаточно громко читал проповедь о грехах чревоугодия.
Лиза продолжала улыбаться так, словно ничего не услышала, словно эти слова не были брошены ей в лицо, словно она была из мрамора, а не из плоти. Только глаза её чуть сузились, а тонкие губы сжались в едва заметную полоску. Голос её остался прежним — мягким, тягучим, как растаявший в чае мёд, но в нём появилась стальная нотка, почти неощутимая, но от этого ещё более зловещая.
— О, барышня права, — проворковала она, слегка наклонив голову, словно соглашаясь с неоспоримой истиной. — Настоящие дамы, безусловно, знают, что не в подарках суть. Важно лишь одно — воспитание. Истинная леди ценит не обёртку, а благородство души и безупречность манер. Это основа, не так ли?
Делия, не дожидаясь ответа, решительно повернулась и вышла из комнаты. Она не оглянулась, словно за её спиной ничего не происходило, что заслуживало её внимания. Лишь через плечо, небрежно и без единой нотки сожаления, бросила:
— Я не хочу ждать, пока вы выйдете. Я подожду, пока вы уйдете из моей комнаты.
Дверь за ней бесшумно притворилась. Лиза осталась стоять с коробкой в руках, неподвижная, как витринная кукла, выставленная на показ в каком-нибудь дорогом магазине на Невском проспекте. Прекрасная, безукоризненная — и совершенно ненужная в этот миг, как увядший цветок, который так и не нашёл своего адресата. Улыбка застыла на её лице, превратившись в нечто похожее на гримасу, словно маска, приросшая к коже.
Ни Карен, ни Джин не произнесли ни слова. Карен отвела глаза — будто этой сцены и не
