нечеловеческим спокойствием:
— «Если вас и впредь будут посещать подобные идеи, то наша будущая революция может не состояться. Отойдите от меня!»
Затем он вспомнил холодный, стеклянный взгляд жандарма у кареты, потом шляпу, брошенную горничной из окна, когда он, Цацырин, в отчаянии лез на липу, словно безумный, пытаясь переписать судьбу учителя. Нет, он не убегал — он пытался понять, пытался дотянуться до того мига, когда ещё можно было что-то изменить, когда ещё была надежда.
Он подошел к маленькому столу, на котором лежали несколько кусков сухого чёрного хлеба и стояла кружка с остывшим чаем. Он взял один кусок, поднёс его к губам, но сухая корка, казалось, застряла в горле. Вкуса не ощущалось. Голова продолжала гудеть, а сердце билось с какой-то особенной, глухой тяжестью.
И вдруг, словно вспышка, пронзила мысль:
— Диля... Сегодня ведь её день рождения.
Он помнил. Помнил о маленькой американской барышне, о её ясных глазах и детской дерзости. Он любил Делию, любил её искренность, её пытливый ум, её удивительную способность проникать в самую суть вещей, минуя мишуру взрослых условностей. Он помнил их случайные встречи — в книжной лавке, в булочной, и ту, особенную, в Михайловском саду, где она, эта маленькая — галчушка, так просто и прямо спрашивала о войне, о справедливости, о том, — почему. Тогда, в том морозном феврале, он, сам того не ведая, приоткрыл ей уголок своего мира, поделился мыслями, которые взрослые старались скрывать от детей. И теперь это знание, это доверие, стало для него тяжким грузом. Прийти к ней на праздник? Нет, невозможно.
— Как бы мне хотелось увидеть её сегодня, поздравить. Пусть бы увидела, что есть люди, которые помнят о ней не только среди знати...
Но нет, сегодня ему нужно было спешить на Николаевский вокзал. Поезд до Читы, а оттуда — в Нерчинск и дальше, в Акатуй, в эту проклятую Богом каторжную тюрьму, где томился его друг, его товарищ, его старший брат по духу — Вячеслав Грифцов. Сергей чувствовал, как за ним тянется невидимая нить слежки.
Появиться у Йорков — значит подставить себя и Грифцова, оборвать все ниточки, ведущие к спасению друга. Каждая минута, каждый шаг имели значение. Трое его товарищей — Бякин, Стариков, Терехов — были слишком безрассудны. Он видел их горячность, их готовность действовать, не раздумывая о последствиях.
— Кто знает, что им могло взбрести в голову под влиянием Расолько!
Этот новый, непонятный человек, появившийся словно из ниоткуда, вызывал у Сергея острое подозрение.
— Может, он им внушил, что под прикрытием детского праздника можно передать Диле записку, в которой её уведомят о моих планах — так сказать, заставить их подписать мне смертный приговор?!
Цацырин понимал, что был сам виноват: по глупости однажды открылся девочке, рассказал о своих убеждениях тогда, в парке в феврале.
— А вдруг эти трое решили сообщить ей о плане освобождения Грифцова, задуманном Емельяновым и Алихуровым? Медвежья услуга, — думал он, — ведь Алихурова уже нет на свободе, а они лезут, рискуя всеми.
Он не мог допустить, чтобы Делия, с её упрямой, как паровоз, душой, оказалась втянута в это. Она не предаст, нет. Сергей был уверен в её детской искренности и прямоте. Но её мать — слабая, погружённая в своё горе Карен, отец — прагматик, адвокат, для которого репутация и порядок были превыше всего, и все трое — американцы, чужие в этом опасном мире, не понимающие его неписаных правил.
— Они не смогут защитить Дилю от допросов, от подозрений, от той грязи, что неизбежно прилипает к тем, кто хоть на миг соприкоснулся с политикой.
Сергей сжал кулаки. Он полюбил эту девочку за её дерзкий, живой нрав, за ту искру непокорности, что горела в её серых глазах, за её удивительную способность задавать вопросы, которые пронзали фальшь взрослых условностей. Сергей помнил их случайные встречи — в книжной лавке, в булочной, и ту, особенную, в Михайловском саду, в том морозном феврале. Тогда он, сам того не ведая, приоткрыл ей уголок своего мира, поделился мыслями, которые взрослые тщательно скрывали от детей. И теперь это знание, это доверие, стало для него тяжким грузом.
— Я знаю: за мной следят. После бала, на котором Алихуров поручил мне задание, Охранка наверняка взяла меня на заметку.
Он сел на подоконник, где пыль, оседая слоями, казалась частью самой вечности. Достал из-под стола потрёпанную книгу Ульянова — Что делать?. Пометки на полях, сделанные его рукой, кривоватые, торопливые, чернильные, были уже зачитаны до дыр. Страницы, пожелтевшие от времени и частого перелистывания, шелестели под пальцами. Он давно разочаровался в идеях Ульянова — после ареста Грифцова из-за похожей книги, из-за той самой — искры, что должна была разжечь пламя. Тогда, в феврале, ему казалось, что достаточно лишь слова, чтобы мир изменился. Теперь он знал цену этому слову.
Но Делия... Он вспомнил тот день в парке. Она слушала его речи о царе, о несправедливости помещиков, и в её глазах горела не детская вера, наивная и слепая, а сила. Непонятная, но глубокая, способная сокрушить.
— Она может вырасти кем угодно — революционеркой, героем. Вот почему я и доверился ей тогда в парке, — подумал он, глядя на страницы книги, которые уже не давали ответов, а лишь множили вопросы. — Но теперь это доверие может стать моей роковой ошибкой.
Он должен был предупредить её, но не мог. Риск слишком велик. Сегодня он обязан покинуть Петербург, чтобы спасти Грифцова и выполнить задание, порученное ему Емельяновым и покойным Алихуровым: доставить в Акатуй два десятка револьверов и наладить связи с железнодорожниками, готовыми восстать против царя. Одно неверное движение — и всё рухнет.
С этими мыслями Цацырин поднялся с подоконника. Деревянный пол скрипнул под его сапогами, откликаясь на его решимость. Он подошел к своему саквояжу, что стоял у стены, почти сливаясь с ободранными обоями. Саквояж, нехитрый, но крепкий, был выдан ему в том тайном доме, куда он явился после бала, следуя последним указаниям Алихурова. Он осторожно расстегнул его, словно открывал ларец с сокровищами, или, скорее, с опасной тайной.
Из саквояжа он вытащил свёрток, обернутый в грубую холстину, пахнущую чем-то фабричным, новым. Развернув его, Сергей увидел костюм инженера-путейца — чёрный мундир с блестящими, будто отполированными до сияния, пуговицами, фуражку с жёстким околышем и строгие брюки, наглаженные, словно только что из-под утюга. Одежда казалась новой, ещё пахла сукном и крахмалом, запахом чужой, но теперь его жизни. Сменив свою поношенную, студентскую одежду на этот форменный мундир, Сергей почувствовал, как что-то внутри него тоже меняется. Он подошёл к зеркалу умывальника, которое, хоть и было треснуто, всё же отражало его с поразительной ясностью. В отражении на него смотрел совсем другой человек — не студент-революционер с бледным лбом и спутанными волосами, а строгий, подтянутый офицер, или, быть может, выпускник кадетского училища, готовый к службе, к подчинению, но в то же время и к действию. Лицо стало серьёзнее, взгляд — пронзительнее.
Он подмигнул своему отражению. — Не зря, — мелькнуло в голове, — не зря с конца февраля вплоть до конца мая Емельянов, Алихуров и другие члены дружины заставляли меня, Цацырина, участвовать в инсценировках — покушения на царя и отрабатывать прочие возможные во время революции ситуации, дабы быть готовым ко всему! Он научился стрелять из оружия, и теперь его руки, ещё недавно привыкшие к перу, крепко держали револьвер. Он научился совершать акробатические прыжки, преодолевать препятствия — тело его стало послушным и сильным. Всё, что могло пригодиться в грядущей борьбе, теперь было частью его самого. Эти тренировки, казавшиеся тогда тяжкой обузой, бессмысленным и изнуряющим занятием, теперь давали ему уверенность, твёрдую, как сталь.
Сергей с усмешкой вспомнил, как нелепо всё это начиналось. Середина февраля, Колпино. Мороз щипал щёки, и воздух был прозрачен, словно хрусталь. Грифцова только арестовали в Колпино у дома Дарьи Мироновны, собирались увезти в Питер. А он, Сергей, тогда ещё юнец, безрассудный и полный отчаяния, ворвался на вокзал. В руке — дамский револьвер, позаимствованный из стола Даши, — крохотная вещица, по сути игрушка в его дрожащих пальцах. Он пробирался по вагонам, сквозь смрад угля и тяжёлый, липкий запах человеческого страха, пока не добрался до кабины машиниста. Грозил этой игрушкой, этим крохотным пистолетом, машинисту и кочегарам, требуя, чтобы они убрались, чтобы он мог угнать поезд! Какая нелепость!
— Да, с тех пор я во многом вырос и стал опытнее! — горькая усмешка тронула его губы, когда он вспомнил ту сцену.
Тогда его просто-напросто вышвырнули из вагона, как сошедшего с катушек барина, сумасшедшего субъекта, не понимающего, что творит. И, кабы не его будущие друзья из рабочей дружины, он бы так и остался валяться там, на грязном перроне, пока его не арестовали бы жандармы, скрутив, словно беглого преступника, прямо под носом у толпы.
Но сложилось иначе, и судьба, или, быть может, провидение, привели его под светлые очи Емельянова. Ветеран Крымской войны, человек сурового нрава и проницательного ума, Емельянов возглавлял подполье Колпино. Именно он разглядел в порывистом юноше зачатки таланта, искру истинной преданности делу, готовность идти до конца. Емельянов, не церемонясь, заставил Сергея проштудировать труды Маркса, Энгельса и Ульянова под предлогом — набраться подготовки для спасения Грифцова! Часы, проведённые в тёмной, пропахшей табаком квартире Емельянова, за чтением скучных, на первый взгляд, фолиантов, за долгими беседами, не прошли даром. Его в итоге подготовили к боевым действиям, к подпольной работе, к жизни, где каждый шаг мог стать последним. И вчера наконец поручили задание — самое важное в его жизни.
Он должен прибыть в Акатуй под паспортом покойного инженера-путейца Тихона Тихоновича Васильчука. Его цель — подготовить работников железной дороги этого далёкого села к будущему восстанию, к великой буре, которая должна была смести старый мир. Но там, в этом Богом забытом уголке, его на каждом шагу подстерегают черносотенцы из Союза Михаила Архангела, люди фанатичные и безжалостные.
— Это будет непростой задачей! — сжалось сердце Сергея.
Он знал, что идёт навстречу опасности, но отступать было некуда. Слишком многое поставлено на карту.
Собравшись с силами, Сергей поправил мундир, ещё раз подмигнул своему отражению в тусклом стекле, словно прощаясь со своей прошлой жизнью. Схватил саквояж с оружием, который казался тяжёлым не от веса револьверов, а от груза ответственности, и решительно шагнул на улицу. Его мысли, ещё недавно хаотичные и тревожные, теперь обрели цель, ясную и чёткую, как выстрел: спасти друга, выполнить долг, не подвести тех, кто в него поверил.
...666...
В то же самое утро Теодор, слуга Крайтонов, стоял у чугунных ворот дома Йорков, низко опустив голову, словно пряча лицо от первых, косых лучей рассвета. Солнце, ещё не набравшее силы, лишь тонкой, бледной нитью пробивалось между высокими, мрачными домами, и улица спала глубоким, безмятежным сном, обволакивая всё вокруг предутренней прохладой и
