сталь, скрытая под личиной скромности. И уж точно он был далек от Блоковских «лазурных снов».
Андрей Расолько, устроившись за столом и заказав по привычке свой утренний кофе, который пах горелыми зёрнами и надеждой, не особо вслушивался в общий гомон. Он был здесь не только для того, чтобы слушать, но и чтобы рассказывать. А рассказывать он любил, ибо история, хорошая история, была для фельетониста драгоценнее золота.
— Ну, братцы, слушайте, — начал Расолько, отпивая из кружки. — История, как говорится, из жизни флота. На одном корабле, не буду называть каком, дабы не компрометировать, служил священник. Рослый такой, с квадратным лицом, что матросы его за глаза прозвали Бегемотом.
Илья, бородатый поэт, хмыкнул, поправляя своё пенсне.
— Бегемот? Ха! Не иначе, любитель плотной трапезы да духовных бесед под крылом Бахуса.
— Именно! — кивнул Расолько. — Человек этот, Бегемот наш, любил пропустить стаканчик, это да. А ещё больше любил с командой о вопросах веры потолковать. Душу, так сказать, к свету направить.
Шульц, тощий, словно фонарный столб, поперхнулся папиросой.
— И что, матросы, что же матросы? У них, поди, вопросы были не про воскресение, а про то, откуда ром берётся да куда жалованье девается.
— Точно! — подтвердил Расолько, и его глаза заблестели. — Матросы, надо сказать, народ наблюдательный. И такие вопросы задавали, что наш Бегемот частенько терялся. Словами, видать, не шибко владел, когда не по уставу.
Илья, ухмыляясь в бороду, вставил:
— Ну, такой священник, должно быть, выглядел нелепо. То-то матросы потешались. Наверное, он от отчаяния начинал что-то церковное под нос бубнить, подогревшись ромом, аки поющий дьякон!
Расолько, слегка усмехнувшись, продолжил, наслаждаясь реакцией слушателей.
— Однажды, братцы, матросы его так прижали вопросами про всякие там чудеса, да про адский котёл, что наш Бегемот не выдержал. Взмок, побагровел, а потом как рявкнет: «Твою мать, едрёна кочерыжка!» — и стремглав укрылся в кают-компании, как таракан от света.
Шульц, хлопнув ладонью по столу, расхохотался.
— Ха! Типичное поведение для тех, кто не справляется с неудобными вопросами! Вместо аргументов — матюги, вместо проповеди — бегство! Газетчики, узнай они об этом, наверняка бы выдумали, будто священник ещё и в азартные игры с матросами играл, да на шлюпок спор проиграл. «Пастырь наш заблудший в преферанс!» — вот какой был бы заголовок!
Бякин, сидевший молча, лишь кивнул, задумчиво теребя край скатерти, словно что-то прикидывал в уме. В его глазах мелькнула тень понимания.
— Ну, так вот, — продолжил Расолько, подавшись вперёд. — После того случая Бегемот наш решил больше не вступать с матросами в споры о божественном. Смирился, значит. Вместо этого он стал в праздничные дни раздавать команде листки с текстами из монастырей. Про святых, про грехи, про спасение души.
Илья, оживившись, потёр руки.
— Это уже интереснее! Блестящая затея! Вот уж потеха! Представляю, как этот Бегемот, сияя благочестием, думает, что несёт людям свет, а на деле...
— А на деле матросы, конечно, посмеивались, — перебил его Расолько, — и задумались, как бы отвадить его от этой привычки. Ну не к лицу им, понимаете, эти праведные чтения. И вот один ловкий вестовой, паренёк шустрый, смышлёный, придумал план. В очередной праздник он незаметно вытащил у священника листки из-под рясы.
Илья, предвкушая развязку, воскликнул:
— И подменил, верно? Подменил на что-то другое? Вот это ход!
Расолько кивнул, и его глаза озорно блеснули.
— Именно! Подменил их другими, совсем не духовного содержания. Какими — о том позже. А наш Бегемот, подогретый в кают-компании, ничего и не заметил. Вышел к матросам, сияя, как начищенный самовар, и начал раздавать листки, призывая всех читать и следовать написанному, радуясь, что команда, по его мнению, обратилась к праведности.
Шульц, хохотнув так, что его тощая грудь заходила ходуном, чуть не уронил папиросу.
— Вот это уже похоже на анекдот! Представляю: священник с важным видом раздаёт тексты, которые совсем не о том, о чём он думает! «Аве, Мария, идите и читайте про...» — и тут что-то эдакое, непотребное! Газетчики, братцы, раздули бы из этого целую историю! «Как святой отец смуту сеял!» — вот это был бы заголовок!
Бякин, чуть улыбнувшись, промолчал, но пальцы его забегали по скатерти быстрее, словно он сам уже перебирал в уме эти «не духовные» листки.
Расолько, наслаждаясь произведённым эффектом, рассказал дальше:
— Ну так вот. Матросы, получив листки, разбежались по палубе. Кто на нос, кто на корму, и принялись читать вслух. А в тексте-то, братцы, говорилось о несправедливости властей, о том, как угнетают простой народ, о праве на свободу и всякие такие штуки, от которых у начальства волосы дыбом встают!
Мопс одобрительно заворчал.
— Так-так, это уже по нашему! Значит, не зря старались!
— И тут, — продолжил Расолько, понизив голос до заговорщического шёпота, — мимо проходил мичман. Заметил листок у одного матроса. Выхватил его, глаза на лоб полезли! И как завопит: «Что это такое?! Откуда?! Объяснись, мерзавец!» Матрос спокойно, без задней мысли, отвечает: «Так это, ваше благородие, батюшка дал. Он всем раздаёт, велит читать».
Илья, широко раскрыв глаза, приложил руку ко рту.
— О-о-о! Гениально! Газетчики наверняка бы расписали священника как зачинщика смуты, что под личиной благочестия революцию готовит! Сюжет, по его словам, годился бы для какой-нибудь баллады, хоть и не в его вкусе, ибо Блок, конечно, был выше подобных низменных тем.
— Мичман оглянулся, — продолжал Расолько, — а там вся команда читает то же самое! Один про царя что-то бормочет, другой про генералов, третий кулаком по палубе стучит! Мичман побагровел, как рак варёный, и бросился в кают-компанию с криками о бунте, обвиняя священника!
Шульц, качая головой, сочувственно протянул:
— Бедняга Бегемот! Желая спасать души, угодил под трибунал! Газеты, вот ей-богу, раздули бы историю о революционере в рясе, что с матросами на кораблях бунты устраивает!
Бякин тихо хмыкнул, но промолчал, лишь сильнее теребя скатерть, словно нити судьбы.
Расолько закончил, потягивая свой уже остывший кофе.
— В итоге, что же? Офицеры, услышав о бунте, бросились на палубу с револьверами наголо, а командир, спотыкаясь, бежал впереди, чуть не сбив с ног всех вокруг. Священник же, ничего не подозревая, раздавал последние листки, приговаривая: «Вижу, братцы, обратились вы к праведности, на путь истинный встали!» Командир, подлетев к нему, обвинил его в подстрекательстве и тут же приказал арестовать. Священника скрутили, а он от страха лишь мотал головой, не в силах ничего объяснить, только глазами хлопал, как рыба, выброшенная на берег. Обыск в каюте священника ничего не дал, кроме книг и духовных листков. Вскоре разобрались, что это была шутка вестового. Священника отпустили, но у команды начались обыски, а вестового, конечно, отхлестали по первое число. Матросы же только посмеивались, довольные тем, как ловко обвели священника вокруг пальца. Вот вам и проповедь!
Закончив, Расолько откинулся на спинку стула и, довольно улыбаясь, подмигнул Дмитрию Бякину. Тот сидел, всё такой же сдержанный и аккуратный, словно фарфоровая статуэтка, чудом оказавшаяся в прокуренном трактире. Андрей сделал вид, что просто поддерживает непринуждённую беседу, но в голосе его прозвучала тонкая, едва уловимая провокация.
— Вот скажи мне, милейший, — начал Расолько, отпивая из кружки и делая вид, что ему нет никакого дела до ответа. — Ты вот, молодой человек, наверняка о судьбах отечества задумываешься? А? Что там молодёжь сейчас думает? О царе, о народе, о войне этой проклятой? Есть ли у вас, у нового поколения, свой голос? Или только тишина, как в церкви, когда дьякон спит?
Бякин негромко ответил, глядя куда-то в сторону, на засаленную стену трактира, где висела пожелтевшая афиша циркового представления. Слова его звучали глухо, но отчётливо.
— Война... Ну, это горе конечно. Всем достаётся. И солдатам, и их семьям. А народ... Народ терпит, как всегда. Что тут ещё скажешь?
Говорил он просто, но осторожно, словно каждое слово взвешивал на аптекарских весах, боясь проронить лишнее. Расолько усмехнулся про себя. «Что-то тут нечисто, — подумал он. — Слишком уж гладко. Слишком уж правильно». Опытный глаз фельетониста чуял подвох.
Он продолжил, будто в шутку, снизив голос до заговорщического шёпота, хотя вокруг и так стоял невообразимый гвалт.
— А я вот слыхал, — сказал Расолько, подмигнув, — что эсеры, эти самые, революционеры, листовки свои по трактирам расклеивают. Проповедуют, значит, новые порядки. Не из их ли компании, случаем, студент? Вы уж простите за прямоту, но ваш вид, батенька, весьма... Весьма цельный. Не похож вы на простого читателя романов.
Бякин слегка напрягся. Его пальцы, лежавшие на скатерти, чуть заметно дрогнули. Но тут же он усмехнулся, будто удивился глупости вопроса, и покачал головой.
— Что вы, что вы! — произнёс он, стараясь придать голосу лёгкую насмешку. — Я только книжки читаю, много читаю. А политика... Политика не по мне. Это для тех, у кого голова круглая, а не для меня, убогого.
Но в глазах его мелькнуло что-то — не испуг, нет, а осторожность, хитрая, звериная. Словно он понял, что за ним следят, что его слова ловят на лету. Расолько, пригубив свой уже остывший кофе, заметил:
— Ну-ну. Такая вот осторожность, милейший, порой и выдаёт. Иной раз молчание громче всяких слов бывает.
Илья с Шульцем, увлечённые своим разговором о новой пьесе, что-то там хохотнули, подыгрывая общему тону, но Расолько их не слушал. Он весь был сосредоточен на Бякине. Этот парень не вязался с привычной картиной студента-оппозиционера. Слишком выверенный, слишком аккуратный в движениях и словах, как будто в маске, которую он не снимал даже в трактире.
Расолько решил сменить тактику. Он смягчил тон, будто по-дружески поинтересовался, пытаясь найти к нему подход.
— А какие книги читаете, если не секрет? — спросил он, почти отечески. — Гоголя, Достоевского, или, быть может, новомодных французов, что только о разврате и пишут?
Бякин оживился. В его глазах появилась искорка, и он чуть подался вперёд.
— Гоголя, конечно, уважаю, — ответил он, и в голосе его прозвучала искренняя нотка. — «Тарас Бульба» — это вещь! Сила! Но и публицистика про простых людей мне интересна. Про их жизнь, про их нужды. Как там народ-то живёт, чем дышит.
Говорил он ровно, но с напряжённой мягкостью, словно спорил сам с собой, борясь с желанием высказать что-то большее. Расолько хлопнул по столу, изображая восторг.
— О! Публицистика — дело нужное, я сам вот статью пишу о том, как народ войну переживает. Не о генералах и адмиралах, а о простых людях, что хлеб жуют да слезы льют. А что там на Сенной сейчас шепчутся, а? О чём там говорят?
Шульц с Ковалёвым, перебивая друг друга, жарко спорили о новой пьесе, что шла в Александринском театре, и их голоса были фоном для этого тихого, напряжённого разговора. Расолько не спеша говорил вполголоса, как свой, как человек, которому можно довериться.
Бякин помедлил, будто собираясь с мыслями.
— Да ничего особенного, — ответил он, и его взгляд скользнул по Фыре, который, казалось,
