движение — как акт освобождения. Или разрушения. Последние её слова прозвучали как проклятие, как злая молитва, шепот в пустую комнату:
— Пусть берут этот дом. Пусть хозяйничают. Если вообще позволят кому-то жить.
— Глупая, — буркнул он, почти не открывая рта. — Просто глупая...
Сказал это уже после того, как она вышла. Не громко, но с таким видом, будто плевал ей в спину. Джером стоял в полутени, щёки у него всё ещё горели — от злости, от унижения, от обиды, которую он не признавал, потому что он не баба, чтобы нюни распускать.
— Устроила истерику, будто я ей враг... Сама, сама всё поломала, — выговорил он, почти шипя, и пнул носком сундук. Царапина на лакированной крышке вышла длинная, с занозой — отлично. Пусть смотрит.
Он топнул, как мог, по-взрослому, и пошёл к себе. Дверь захлопнулась с грохотом — удовольствие хоть какое. Всё, мама, театр окончен.
Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Ноги свесились, туфли болтались — одна почти слетела.
— Сидеть с ней в поезде... Слушать, как она бубнит про своё «спасение»... Тьфу, — процедил он, повернувшись к стене.
А в голове — не она. Не Филадельфия, не «новая жизнь». Там — Делия. Делия Йорк с этим мерзким мальчишкой.
— Вот уж кому весело будет... — прошептал он. — Пирогами обожрутся и будут бегать, как идиоты. И все забудут... Будто меня и не было.
Ему представилось, как Делия в своём дурацком платье хлопает ресницами, как этот Сашка суёт ей какой-нибудь липкий леденец, как все смеются.
— Ах, Диля, у тебя такой праздник, такой чудесный день! — передразнил он пискливым голосом, скрючив пальцы. — У-у-у, пигалица мерзопакостная...
Он закрыл глаза, но через минуту открыл. Слишком много мыслей. Тело чесалось, как от раздражения. Нужно было что-то сделать. Что-то настоящее.
Он вскочил. Взял из ящика то, что лежало там давно. Скомканный листок, грязноватый, с пятном на краю. Листовка. Её не выдавали ему в руки, просто подобрал в саду. Уже тогда казалось, что она ему пригодится.
— Ишь ты, какая бумажка... — прошептал он и ухмыльнулся. — Редкостная какашка. А беды от неё будет, беды...
Он сунул листок в карман халата, нашёл золотую монету — ту самую, от отца. Тяжёлая, плоская, как значок. «Вот что значит быть мужчиной», — сказал тогда Моррис, сунув ему её, глядя поверх куклы. Джером тогда не понял, но монету сохранил.
Он вышел в коридор на цыпочках. Всё спало. Лампа внизу горела тускло. Возле лестницы стоял Теодор, сутулый, в застиранной жилетке. Джером подошёл молча.
— Вот, — прошептал он и сунул ему монету. — За молчание.
Теодор поморгал, как будто не сразу понял. Потом пробормотал:
— Не надо мне, молодой барин... Не надо...
— Надо, Тедди, надо, — отрезал Джером. — Ты просто отнеси, понял? На Кирочную. Йоркам. Засунь в ящик и уходи. Чтобы никто не видел. Завтра утром. Мама будет спать.
Он достал листовку и сунул в руку слуге. Бумага была влажная. Теодор вздохнул, как старый пёс.
— Это опасное... Ещё кто увидит... Там ведь...
— Пусть увидят, — перебил Джером. — Пусть они теперь объясняются. Представляю себе, как им будет весело.
Он усмехнулся. Его лицо, гладкое, блестящее от крема и пудры, перекосилось в неестественной, вонючей ухмылке.
Теодор молча перекрестился — быстро, как будто прятал этот жест от кого-то. Взял свёрток, вздохнул, и скрылся.
А Джером пошёл обратно в комнату и захлопнул за собой дверь с такой злостью, будто хотел ей самому отплатить. Пусть слышит. Пусть знает, что это конец. «Глупая старая ведьма!» — выдохнул он сквозь зубы и зашипел, будто кошка. Сундук поцарапан, кукла мертва, а она марширует туда-сюда, как будто командует полком. Да он бы мог... Он бы мог... Ну да ладно. «Сдохни там со своими ложками!» — прошипел он, швыряя себя на постель.
Он лёг, как всегда, чинно, как будто спал уже давно. Но внутри горело. Прямо жгло. Сердце било не в груди, а в горле — так и рвалось наружу. Подушка воняла духами — мамиными, противными, цветочными, как у тёток в опере. Он сдёрнул наволочку, швырнул её под кровать и уставился в потолок.
«Она убила Молли. Мою жену. Мою настоящую жену. Своими жирными руками. Мерзкая!» — у него дрожали губы. Хотелось выть. Но он не выл. Он просто смотрел вверх и шептал:
— Молли... Молли, милая... Ты теперь мертва.
Он видел всё: как бы они шли по проходу, длинному, с ковром, а по бокам — куклы. Все смотрят, все в восторге. И батюшка — нет, не поп, пусть какой-нибудь, лютеранский, ничего страшного — и говорит: «Согласен ли ты, Джером Уильям Крейтон, взять эту прекрасную даму...»
— «Согласен!» — выкрикнул он, дёрнувшись.
Он прижал к груди подушку и зашептал, словно это Молли.
— Моя маленькая, моя любимая... Ты теперь моя жена!
У них был бы дом — кукольный. Всё розовое. Кровати — две. Ковры — бархатные. У них была бы дочь. Нет — трое. Или пятеро. Все куклочата, такие же прекрасные. Девочка — с белыми волосами, мальчик — с глазами, как у Молли, васильковыми.
— Мы бы их назвали... Мисси, Тотти, Мими, Тилли...
Он захохотал — тихо, визгливо, злобно.
— И Диля не пришла бы. Никогда.
Делия. Вонючая Делия. Смеётся, скакалка у неё, банты. И Сашка этот, кухонный таракан, прыгает с нею рядом.
— Фу! — заорал он. — Противно! Противно!
Они будут жрать пирог, а он — нет. У него траур. Он вдовец. У него умерла жена. Пластмассовая, да, и что?
— Она лучше всех вас! Лучше, чем твои буркалы, Диля! И волосы у неё не вонючие, как у тебя!
Он сел на кровати, трясся.
— Мы бы жили на острове. Где только я и Молли. Без вас, все сдохли бы, да! А я бы построил дом! И Молли бы вязала, и мы бы ели сахар!
Глаза снова наполнились слезами. Он уткнулся в подушку, прижал её так, будто хотел вдохнуть из неё жизнь.
— Молли... Пожалуйста... Воскресни... Прошу тебя... Я никому не скажу... Только воскресни...
Он всхлипывал, вытирал губы ладонью, размазывая по лицу бриолин. Он знал: завтра они уедут. А кукла останется здесь — как труп. А Делия будет есть пирог. И Саша ей будет подавать. А он? Он будет в поезде.
— С ними! — процедил он. — С ними! Чёрт бы их всех...
И если он не может быть счастлив, то и они не будут. Ни Делия, ни этот жирный Саша, ни их тупые весёлые гости. Он всё им испортит. Он уже придумал. И пусть мама спит. Её никто не спрашивает.
— Я всё устрою, — прошипел он. — По-своему.
В это время слуга Теодор сидел на табурете, ноги поджал под себя, плечи ссутулил. Лампа потрескивала, иногда вспыхивая чуть ярче, как будто тоже боялась. Крошечное пламя дрожало на конце фитиля, освещая и икону, и стол, и самого Теодора, чьё лицо казалось старым и серым, как старая ряса. В комнате пахло гарью и холодным супом. На полке стояла банка с мёдом, недоеденный каравай, сломанный крестик — всё, как и было всегда. Только монета — чужая, золотая — никак не ложилась в эту тишину. Она лежала у него на ладони, словно чужая судьба, тяжёлая, враждебная, будто кусок чужой души, которую надо нести на исповедь.
Он перекрестился — медленно, с задержкой на лбу, будто надеялся, что жест сам всё исправит. Иконка, чёрная от копоти, едва различимая, была ему как свидетель: он говорил с ней, как с живым.
— Прости, барин... Я же не по злобе...
Он осёкся, замолчал, покосился на дверь. В доме было тихо. Только где-то в другой комнате скрипнуло дерево, и это показалось ему шагом — мягким, неуверенным, как у покойника, возвращающегося посмотреть, кто тут хозяйничает без него.
Теодор вздрогнул, перекрестился снова.
— Господи... — выдохнул он, — мне ли судить? Он же сын твой, барин... Пусть и вот...
Он не договорил. Слова застряли в горле. Он положил монету на стол, подальше от себя, как что-то грязное. Затем вытащил из кармана тот самый свёрток — бумага была тёплая от тела, пахла табаком, руками мальчика, чем-то кислым. Он развернул её, мельком глянул. Слова были не по-его, не крестьянину читать это. «Народ... Свобода... Долой царя... Хватит пить нашу кровь...». Теодор сморщился, как от боли и снова посмотрел на икону. Глаза Божьей Матери были пусты, стерты временем, но ему казалось, что она строго смотрит на него. Как Моррис тогда, когда Теодор однажды разбил в столовой вазу и стоял, сжав шапку, а барин молчал и просто глядел, будто выражал этим всё сразу — и ярость, и сожаление, и огорчение.
— А ты, барин... Ты бы знал, что делать... — пробормотал он и тяжело вздохнул.
Но Морриса не было. Была ночь, была бумажка, была монета, и был этот приказ — не барина, а его сына, странного, сломанного, с мёртвой куклой и глазами, как у совы. И Теодор — живой, дрожащий, никому не нужный, всё ещё знал: будет идти, как велено. Не за деньги. За долг. Потому что это был не просто мальчик. Это был последний из тех, кто звал его «Тедди». А когда последнего зовут — не ослушаешься.
Он поднялся, с трудом, как старик, сложил листовку обратно и сунул в карман, не глядя.
— Прости, Господи... — прошептал он ещё раз и задул лампу.
...666...
Майское утро 18 числа, совсем ещё юное, только-только начинало дышать над Петербургом. Серая предрассветная дымка ещё висела над крышами, обволакивая город особенной тишиной, лишь изредка нарушаемой далёким стуком копыт по булыжной мостовой. В угловой комнате на Среднем проспекте, где обитал Сергей Цацырин, царил полумрак и прохлада. Из угла, как всегда, тянуло сыростью — стена протекала, оставляя на обоях уродливые разводы, а под окном дуло так, что по вечерам свеча трепетала, словно живая.
Сергей проснулся до рассвета. Не от шума, не от холода, а словно кто-то невидимый, но властный, встряхнул его изнутри, выдернув из короткого, тревожного сна. Он лежал на узкой, продавленной кровати, глядя в треснувшую штукатурку над собой, и чувствовал, как голова гудит после вчерашнего спора в трактире.
— Бякин — трепло, Терехов — болван, Стариков — суёт листовки прямо на Сенной, будто городовые слепцы... — мысли, словно стая назойливых мух, роились в голове.
Он мысленно проклинал их безрассудство, но злился не столько на них, сколько на себя.
— Я же умолял их не лезть на рожон, не рисковать, не нарываться... Не послушали.
И всё из-за Расолько. Откуда взялся этот тип, словно свалившийся с неба?
— Охранка? Нет, слишком глуп для агента. Или именно поэтому так опасен? В его глупости, в его бесшабашности, кроется угроза, способная погубить всех.
Он медленно поднялся с кровати. Тело, молодое и крепкое, всё же ныло от бессонных ночей и нервного напряжения. Он потянулся, разминая затекшие плечи, и ощутил холодок от сквозняка. Из угла на гвозде висела его поношенная, но аккуратно вычищенная рубаха. Он натянул её, затем брюки из грубого сукна, потёртые, но ещё крепкие сапоги. Каждый предмет одежды напоминал ему о его положении, о той тонкой грани, на которой он балансировал — между студенческой нищетой и тайным, опасным миром подполья.
Подойдя к умывальнику, он смахнул пыль с треснувшего зеркальца, висевшего над ним. В тусклом отражении на него глядели серые круги под глазами — свидетельство бессонницы, его верной спутницы последних месяцев. Он провёл рукой по щеке, ощупывая застарелую царапину — след от веток липы, когда он, терзаемый виной за арест Алихурова, трижды, словно безумный, прыгал из окна на дерево.
— Алихуров...
В голове вихрем закружились образы, такие, как, например, последние слова наставника, сказанные с
