портьер и чуть уловимым запахом табака. Джейк замедлил шаг — не от неуверенности, а скорее из театральной вежливости, — и, заметив фигуру у окна, прищурился с удовлетворением, будто нашёл вещь на своём месте. Джин, в кресле, с коробкой табака и двумя трубками на коленях, едва заметно кивнул, даже не оборачиваясь. Одним движением протянул руку в сторону соседнего кресла, молча, по-свойски.
— Ну, здравствуй, Джин, — сказал Джейк, снимая цилиндр и усаживаясь, — ты, как всегда, экономишь на словах. Боишься, что они слишком дорого стоят?
— А ты, как всегда, считаешь, что одним «здравствуй» можно компенсировать полгода молчания, — отозвался Джин, не отрывая взгляда от табака, который набивал ловко, будто продолжал давно начатое. — У меня, между прочим, счета за телефон приходят.
— У меня, между прочим, были причины, — Джейк отмахнулся. — Не такие, чтобы оправдываться, но достаточно серьёзные, чтобы молчать прилично. И без всяких там телеграмм.
— Угу, — хмыкнул Джин. — И, видимо, ровно до сегодняшнего утра. До того момента, как стало ясно, что сегодня ей восемь.
Джейк поджал губы и кивнул в сторону окна, где за портьерой угадывался слабый детский силуэт.
— И я не видел её, с тех пор как...
— Как ушёл, — спокойно договорил Джин, протягивая ему набитую трубку. — Мы ведь не говорим «уехал». Не в твоём случае.
Тишина легла между ними плотной, как пар от вчерашней фасоли. Джейк отвернулся, закурил трубку — жадно, с деловитым вдохом, будто это могло отвести разговор в сторону или развеять неловкость. Джин же сидел спокойно, с прямой спиной и холодным вниманием в лице, словно он был готов слушать любые отговорки, но не верить им.
— Мне не за себя стыдно, — сказал наконец Джейк, выпуская кольцо дыма. — А за то, что даже поздравить её мне пришлось через тебя. Как будто я какой-то... Какой-то незнакомец.
— Потому что через Лизу было бы хуже, — заметил Джин, чуть улыбнувшись уголком рта. — Она бы тебе поздравления обратно в телеграф сунула, да ещё и с припиской: «Дорогой сэр, ваше послание не содержит достаточного количества восхищения».
— Знаю, — кивнул Джейк. — Поэтому и пришёл. Хотя, возможно, зря. Ты бы сказал, если бы был не рад? Я бы понял.
— Я бы не стал ставить трубки по числу ожидаемых гостей, если бы был не рад, — отрезал Джин, указывая взглядом на вторую трубку. — И уж тем более не набивал бы её твоим любимым табаком. Думаешь, я забыл?
И, не меняя позы, зажёг спичку, поднёс к своей трубке. Огонёк мягко трепетал у края усов. Джейк посмотрел на него сбоку, прищурился и сказал чуть тише:
— Всё-таки хорошо ты с нею. Правда. Я вчера даже подумал: может, мне и не стоило... Ну, ты понимаешь.
Джин выпустил клуб дыма.
— Понимаю. Но поздно. Ты теперь — антракт. А сцена продолжается. И без твоей дурацкой бороды.
Они замолчали. Окно за их спинами чуть дрогнуло от сквозняка, и портьера, как тяжёлая волна, качнулась в сторону комнаты.
Джейк не обернулся. Только спросил, не отводя взгляда от трубки:
— Она всё ещё прячется за шторой?
— Нет, — сказал Джин. — Она всё видит. И ты — не исключение. Так что не порти ей праздник. Будет истерика — будешь сам успокаивать.
— А я — уже не часть праздника? — Джейк усмехнулся.
— Ты — часть окна, Джейк. Как пыль, которую не вытирают, но и не трогают. Чтобы не задеть лишнего. Пока.
Тот кивнул, не обидевшись. Даже, пожалуй, облегчённо. И чуть погодя сделал ещё одну затяжку. Выпустил дым к потолку, где он медленно растворился в тени портьер. Затем, как бы между прочим, словно вспомнив о чём-то неважном, спросил:
— Ты всё ещё следишь за фронтовыми сводками, Джин? Или уже плюнул на это дело, как на прошлогодний снег?
Джин кивнул, не отрываясь от своей трубки.
— С утра, вроде бы, просматривал «Биржевые ведомости», — произнёс он, и в его голосе не было ни интереса, ни тревоги. — Снова про «Амур» писали, как будто весь их флот теперь на нём одном держится. Что же, им виднее.
Джейк отозвался, тоже без особого восторга, словно это была лишь констатация фактов, а не предмет для горячего спора.
— А я вот, знаешь, что припомнил? — Он чуть прищурился, словно вспоминая что-то неприятное. — Японцы консервами американскими кормятся. Из Огайо. Я сам лейблы видел, всё как на ладони: десятки тонн мяса, и всё туда. Славная, должно быть, торговля для тех, кто там, в тылу сидит.
Джин хмыкнул, видно, слышал это не впервые, и будто даже не хотел вникать — мол, если начать считать чужие заработки, придётся потом и молиться за обе стороны, а это уже лишнее. Он лишь покачал головой.
— Война, Джейк, — коротко произнёс он, и в этом слове слышалась вся философия. — Кому война, а кому и мать родна. Таков уж мир.
Джейк развёл руками, и в этом жесте было и согласие, и лёгкое отчаяние.
— Да уж, всё ясно. И рельсы, и винтовки, и мундиры — всё, говорят, с их стороны. — Он кивнул в сторону окна, словно за ним, на улицах Петербурга, можно было увидеть все эти невидимые нити, связывающие далёкие берега. — А теперь вот — мы тут, в Петербурге сидим, чай пьём, как гости, в домах, где сыновья хозяев, между прочим, сражаются на Востоке против поставок их же страны. Смешно, не правда ли?
Джин ничего не ответил сразу, только кивнул — не впервой, видимо, слышать подобное. Он медленно выпустил дым, наблюдая, как он тянется к потолку. Потом всё же сказал — не торопясь, будто вывод делал, — и слова его прозвучали тяжело, словно камни, упавшие в колодец.
— Русские этого не забудут. Вот увидишь. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но потом. Придёт время, когда они всё вспомнят. И те же консервы из Огайо, и те же рельсы.
Джейк пожал плечами, как бы соглашаясь — или просто не возражая. Не спорил. Что тут спорить, если и так всё ясно? Он откинулся в кресле, глядя на дымящуюся трубку. Затем, словно переходя к давно назревшему, но всё ещё не очень приятному вопросу, он слегка постучав по трубке пальцем и сказал:
— Знаешь, Джин, вот сидим мы тут, курим твой отменный табак, а я всё думаю... Империя эта российская, в которую мы, американцы, с тобой и прочие наши соотечественники, на свою беду сунулись пару лет назад, всё равно рассыплется. Рано или поздно. Не сегодня, так завтра. И не потому, что японцы такие уж молодцы, а потому что... Ну, сам видишь.
Он чуть повёл головой в сторону окна, словно за ним, на улицах Петербурга, можно было увидеть все признаки грядущего распада.
— В газетах — герои, — продолжил Джейк, и в его голосе слышалась неприкрытая ирония, — такие, знаешь, бравые парни с шашками наголо, готовые порвать любого самурая. А в жизни? В жизни — дизентерия в армейских госпиталях, голод в деревнях, куда уже который год не завозят зерно, и офицеры, мечтающие сбежать куда-нибудь на Кавказ, чтобы там затеряться в горах и не видеть всего этого позора. Вот тебе и величие.
Джин хмыкнул, не меняя позы, но в его глазах появилось то самое выражение — сухая усмешка, в которой у него всегда смешивалось раздражение с усталостью.
— Всё это, Джейк, видимо, ради прибыли. Или равновесия, кому как ближе. Одни загребают золото, другие считают, что так мир держится. А истина, как всегда, где-то посередине, и её никто не ищет.
Джейк покачал головой, и в его движении было что-то такое, что говорило: «Дело не в этом».
— Нет, Джин, дело не в этом. В привычке. Америка всегда всех кормит. Вот уж не знаю, чем это объяснить, но так уж повелось. Стоит где-нибудь начаться мало-мальской заварухе, так тут же наши промышленники, эти толстопузые джентльмены с Уолл-стрит, спешат на помощь. То оружие подкинут, то провизию, то ещё какую-нибудь гадость. И ведь не вглядываются, чью победу подкармливают. Главное — чтобы доллар звенел.
Он усмехнулся, и усмешка эта была горькой.
— Ты вот вспомни, — Джейк откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя в потолок, — американские консервные заводы недавно передушили всех кошек в Чикаго и Нью-Йорке. Знаешь, зачем?
Джин, который до этого слушал с полузакрытыми глазами, вдруг приоткрыл их.
— Неужто для меха? — спросил он с лёгкой издевкой. — Или для какого-нибудь нового жирного блюда? Ты меня ничем не удивишь.
— Да нет же! — Джейк хлопнул себя по колену. — Из них консервы понаделали! Паштет, так сказать. И теперь продают их наивным японцам в банках с наклейками «заячий паштет». Представляешь? Эти доверчивые самураи сидят где-нибудь под Мукденом, едят кошачий паштет и думают, что это настоящий заяц. А наши дельцы потирают руки. Вот тебе и благотворительность.
Джин слушал, и его сухая усмешка становилась всё более выразительной. Он покачал головой, будто подтверждая свои давние догадки.
— Ну, что я тебе говорил? — произнёс он. — Прибыль. Прибыль, Джейк. Ничего личного.
Разговор оборвался. Не потому что стало неловко говорить о мошенничестве своих соотечественников — нет. Для них это было почти обыденностью, частью большого и не всегда чистоплотного бизнеса. Просто оба понимали: они жиут в чужой стране, в этом странном, туманном Петербурге, работают в мире, где всё было двойным, где каждое слово имело скрытый смысл. Они улыбались на праздниках, где всех знали по имени, но почти никого — по-настоящему. И эта война, которую они обсуждали, была лишь очередным подтверждением того, что их мир, их Америка, так же, как и эта Россия, была полна своих секретов, своих мошенничеств и своих странных правил.
Джейк, почувствовав эту паузу, понял, что тему о кошачьих консервах и общей нечистоплотности своих соотечественников нужно как-то смягчить, увести в сторону. Он прочистил горло и, словно пытаясь найти новую, более безобидную тему, начал говорить, чуть запинаясь:
— Ну, а мы, американцы... Мы ведь не только консервы умеем делать, знаешь ли. Мы вот изо всех сил стараемся выжить из Кореи этих самых японцев. Вот, взялись наладить в Сеуле трамвайное движение. Представляешь? Настоящие трамваи! Железные, электрические...
Он запнулся, вспомнив про электричество, которого в России было ещё не так много.
— Ну, не то чтобы совсем электрические, — поправился Джейк, чуть покраснев, — скорее, такие, на паровой тяге, но всё равно — трамваи! Новые, красивые, с большими окнами! Мы там ведь хотим показать, кто настоящий хозяин Азии.
Джин хмыкнул, подняв бровь. Видно было, что он слушает вполуха, ожидая, куда выведет этот странный рассказ.
— И вот, чтобы заманить корейцев на эти самые трамваи, — Джейк продолжал, стараясь говорить бодро, — мы придумали целую программу развлечений. В конце трамвайного маршрута даём пассажирам... бесплатные аттракционы! С канатными плясунами, представляешь? Люди собираются, смотрят, аплодируют. Дамы в шляпках, дети визжат от восторга. Цирк, да и только!
Он засмеялся, но смех его был чуть натянутым.
— А кто проехал маршрут дважды, — Джейк наклонился к Джину, понизив голос, словно рассказывал большой секрет, — тому в конце пути показывают немое кино! Про бравых техасских ковбоев. Пыль столбом, перестрелки, индейцы бегут. Полный зал! Восторг! Наши коммерсанты уверены, что так мы сможем их к себе привязать. И показать, кто здесь главный.
Джин, который до этого момента просто слушал, вдруг перебил, не вынимая трубки изо рта:
— И чем, Джейк, вся эта возня ваших промышленников в Корее кончится? Большими прибылями? Или, быть может, большой дракой?
Джейк
