преисподнюю.
Но, громкий оглушительный и режущий его уши свистящий звук, мгновенно прекратился. И наступила, опять глухая полна тишина.
Герберт даже не осознал, где именно. Толи в его ушах. Толи вокруг.
Возможно, этот сильный свистящий громкий звук, просто оглушил его до сильной даже звуковой контузии. Что Герберт мог, оглоушенный и контуженный этим звуком потерять свой слух. И кто его знает насколько.
Он поразил его открытые от бумажных затычек уши. Да так, что он мог даже вообще совсем оглохнуть.
Герберт пожалел, что вынул эти бумажные из тетрадной бумаги затычки.
Как только выдержали все это его барабанные в ушах перепонки, когда от такой звуковой оглушительной волны и от страшной вибрации вызванной этим звуком сотряслись потолок и стены вместе с ресторанным полом.
Герберт фон Штоуфен отброшенный ко входу, вцепился в сами ресторанные двери, пытаясь их открыть и выскочить наружу, но ничего из этого не вышло. Они не поддались рывкам его обоих мужских эсесовца военного врача и ученого рук.
Герберт присел на корточки, делая определенные действия, чтобы восстановить свой слух, руками затыкая свой нос и продавливая глубоким дыханием внутри носа воздух. Как обычно делают военные подводники или летчики в данной ситуации. Оглоушенные на войне солдаты, чтобы все постепенно восстановилось.
Его охватил жуткий испуг и ужас.
Герберт думал, что это просто пришел его конец и сейчас произойдет тоже, что с его коллегами в лагере врачами учеными.
В следующую минуту у самой барной стойки, где Герберт фон Штоуфен сидел на барном стульчике, образовалась полная темнота, поглотившая все там. Стеллажи с пустыми бутылками и саму барную со стульчиками стойку. Темнота стала надвигаться на него оттуда, медленно, но решительно не отступая и пугая майора СС Герберта фон Штоуфена.
Герберт в диком ужасе, лишь смотрел сейчас в сторону надвигающейся на него темноты, что просто наступала на него черной стеной, затмевая сам яркий потолочный ламповый и фонарный свет, поглощая все вокруг помещение ресторанного большого зала с высокой эстрадной сценой.
Затем потух сам дневной свет во всех уличных ресторана окнах. Но вместо этого вспыхнул яркий ламповый потолочный свет фонарей и осветил все кругом. Громкая тряска пола и стен прекратилась. И все поменялось точно в некой волшебной сказке.
Ресторан стал тем рестораном, что он посещал в Мюнхене. Все в точности один в один. Будто и кто-то, прочитав его сокровенные немца военного мысли оформил все это ему под заказ и в подарок.
- Не может такого даже быть! - Герберт фон Штоуфен, произнес, будучи до глубины души и своего сознания потрясенным - Нет! Это просто сон, просто сон! - он произнес еще - Я, похоже, и видимо просто заснул.
И перед его глазами, снова, пугая его до дрожи в ногах и руках, ресторан наполнился ночными посетителями. В мгновение просто ока, он был полон живых людей.
Вдруг заиграла восточная громкая музыка. Забили громко барабаны. Завыла протяжно и плаксиво флейта. Открылась в ресторан дверь и потеснив на пороге и входе Герберта фон Штоуфена стали, заходить сюда один, за одним ночные посетители. За окнами ресторана была звездная темная ночь. И там тоже были люди. Но еще был там и сам город Мюнхен. Довоенный.
Герберт, толкаясь с входящими посетителями ресторана, выскочил на улицу.
Каково было его удивление, когда и вправду перед его глазами военного ученого немца возник тот самый знакомый ему родной Мюнхен.
Его длинные выложенные каменной брусчаткой улицы и дороги с перекрестками, по которым проезжали редкие этой невероятно темной ночью автомобили. Горели уличные фонари и двигались пешеходы. В черном с тучами небе светила яркая желтая Луна. Все как тогда, последний раз, когда Герберт фон Штоуфен побывал здесь.
Проходящие мимо него пешеходы кивали Герберту своим головами, военные отдавали честь его черному точно уголь Бернских швейцарских угольных шахт мундиру, кидая зиги и просто под козырек военному майору СС.
Это был Мюнхен сорокового года и перед самой Второй Мировой Войной с СССР.
- Черт подери! – он произнес, и его потрясению, просто не было предела - Как такое может быть вообще?! – он произнес вслух громко, просто офигивая от увиденного.
И, развернувшись, слыша через окна ресторана восточную музыку и громыхание барабанов, решился войти обратно.
И как раз, в то время, когда на высокой ресторанной эстрадной сцене, появилась та, от которой у Герберта фон Штоуфена всегда стояло. И именно в его мундирных эсесовца штанах.
Это была Гертруда Вильнев. Да, именно та самая Гертруда, от которой тут все были без ума, равно как и сам Герберт фон Штоуфен. Танцовщица и плясунья этого ночного шумного ресторана. Под громкие аплодисменты и крики уже хорошо подвыпивших бюргеров горожан и военных, уже плясала, перемещаясь по самой эстрадной сцене. Красиво, величаво и плавно, грациозно виляя своими почти полностью оголенными под легкой полупрозрачной шелковой белой вуалью юбкой почти черными в красивых овалах и идеальных по своей красоте ногами полуафриканки и полунемки. В туфлях на высоком каблуке украшенных золотыми пряжками, звонко цокая ими под звон на кончиках окольцованных перстнями и золотыми кольцами утонченных пальчиков надетых чашечками маленьких, но звонких музыкальных сагат. Мелькая золочеными, узкими промеж голых почти черных смазанных, толи маслом, толи жиром склизких полненьких ляжек плавками, подтянувшими там вверх ее волосатый женский с промежностью восточной танцовщицы лобок. Под самый свисающий на мечущихся по сторонам бедрах и, чуть ниже невероятно гибкой и узкой талии. Под лоснящимся с круглым пупком вымазанным жирной смазкой в свету потолочных ламп и фонарей вращающимся кругами животом, опоясывающим тело золоченым, звенящим монетами и прочими побрякушками поясом.
Все ее идеальное по красоте и стройности Гертруды Вильнев женское тридцатилетнее тело, просто отвратительно лоснилось и блестело, практически черное бархатной нежной женской кожей, весьма даже органично сочетаясь с переливами в золото расшитого и окрашенного ее танцевального минимизированного до самого беспредела танцевального восточной плясуньи костюма.
На болтающейся по сторонам размера четвертого Гертруды груди сверкал золотом с такими же монетами и висюльками тугой еле сдерживающий сильный и мощный напор трепыхающихся женских титек, почти на полном выкате стянутых одна к одной. На тонких лямочках и застежках лифчик.
Как всегда, Гертруда была искусна в этом своем амплуа восточной танцовщицы. И Герберту казалось, что столь выразительней и потрясающей ее нет вообще никого. Она так заводила этим всем своим танцем ресторанный сам большой ночной зал, что он просто ревел как безумный на всех голосах, сотрясая его невысокие стены из ровно сложенного камня и сам дощатый потолок. Раскачивая по центру зала большую всю в ярких светильниках и лампах люстру.
Где Гертруда такому научилась, для Герберта было загадкой. Может, в том самом Тунисе или Алжире, откуда ее привезли совсем еще юной отец с матерью лет почти в девятнадцать. Недоафриканку и недонемку. Полукровку. Где они сейчас? И куда делись. Было Герберту фон Штоуфену, майору врачу и ученому особого лагерного отдела паранормальных исследований организации Аненербе СС неизвестно. Как и то, кто ее научил такому. Но в Германии такому не учат. А то, что Гертруда Вильнев, став тридцатилетней городской весьма популярной и знаменитой на весь город ручной шалавой, вытворяла в этом ресторане сама с собой и смотрящей на нее, обезумев от восторга пьяной публикой, было просто потрясающе и губительно красиво, что нельзя было оторвать глаз. Словно ей было все это идеально рассчитано и применено на практике. Возможно, это и спасало эту городскую плясунью и знаменитую на весь Мюнхен шлюху от концентрационного лагеря. В котором, впоследствии и вероятно, попадут ее родители. Отец немец, и мать, африканка. В которую Гертруда и родилась цветом своей бархатистой нежной женской кожи. А лицом в своего немца отца.
Герберт фон Штоуфен снова припомнил все это, глядя вокруг себя и не понимая, куда сейчас попал, и где в данный момент оказался. Удивленный и потрясенный. Содрогаясь от увиденного и такого невероятно живого и реального.
Герберт, стоя все еще у входных дверей ресторана, смотрел на эту обмазанную с ног до головы склизкой блестящей смазкой, точно мерзкая отвратительная личинка, извивающуюся дикой сексапильной и страждущей любви змеей похотливую и непотребную черномазую лет тридцати полукровку чертовку и любвеобильную сучку. Точно под неким гипнозом, как одуревший от колдовских чар жаждущий любви кобель, забыв обо всем, сейчас любовался ей, той, от которой у него сводило промеж его мужских ног. Торчал, выпирая из военных черных штанов сорокалетнего эсесовца галифе детородный половой орган. Бурлило в мужских яйцах детородное семя. Он даже забыл, что он не дома не в своей довоенной Германии. Вообще непонятно, где и в каком теперь мире. Он вспомнил, как Гертруда хотела его, а он ее. И он, Герберт фон Штоуфен, ощутил это. И именно сейчас, чего не ожидал даже ощутить, вот так резко и внезапно, словно, кто-то незримый сейчас его толкал к ней.
Эта обворожительная красавица, смотрела именно и только сейчас на него, эсесовца Герберта фон Штоуфена. Еще с той высокой ступенчатой эстрадной высокой сцены, подойдя к самому ее краю. Растягивая все замочки на своем золоченом танцевальном лифчике. И сняв его, бросая себе под ноги. Освобождая свои большие с черными сосками титьки городской проститутки всем доступной шлюхи танцовщицы, что просто как две тугие боксерские с черными торчащими возбужденными сексуально сосками груши выскочили и выпали наружу под громкие радостные безумные крики пьяных
