Чернявая судейка в ответ ему моложаво улыбнулась, и поправила выбившуюся из причёски неловкую прядь: - Хорошо, дедушка. А сейчас займите своё место, пожалуйста.
- строгая, - шепнул кто-то из задних рядов; но в полной тиши это слово прозвучало скрежетом, и на хулигана зашикали, беспокоясь за торжество момента. Я увидел мельком, вдалеке, как перепихнулись плечами Янко с Зиновием: видимо, кто-то из них ляпнул невпопад.
Давно в здешнем суде не было такого загадочного, замысловатого дела. По закону нам, двум бедолагам, грозило до четырёх лет строгой тюрьмы, вместе с выплатой огромного ущерба и штрафа.
- Слово предоставляется государственному обвинителю! -
Он встал в своём синем костюме с золотыми звёздами: такой же указующий и суровый, будто перст божий под небесами. Солидный, немного вальяжный, с лёгким брюшком, затянутым под тугой ремешок.
- Уважаемые господа! Уважаемый суд! Деяние, которое мы сегодня будем обсуждать – и я надеюсь, осуждать гражданской моралью – вроде бы с виду не относится к криминальным преступлениям нашего общества. Кто-то даже может сказать, что это обыкновенное нетрезвое хулиганство, бездумная бытовуха. Но если вглядеться глубже, в самые неколебимые устои нашей державы, в столпы законов человеческого общежития и духовной морали, то вы увидите… - и тут он понёс такую ахинею, которой его выучили в прокурорской академии, что мои уши свернулись как ракушки у улитки. И Муслимовы, по-моему, тоже, потому что мой дружок с отменным изумлением смотрел на этого болтуна под погонами юстиции, приплёвшего к своей речи всю историю русского государства. Он, завывая как синий кликуша, сообщил нам о том, что никогда ещё ужасные бунты против законов не приводили к порядку.
- Мне лично, - так сказал он, - нужна великая держава, а не великие потрясения. Из мелких преступлений против государственной власти возникают хаосы и анархии, превращаясь в крупные фурункулы на общем теле народа и чиновничества. Мы же с вами единое целое, один организм, который всегда восстанет друг за друга против врагов. А эти двое истинные враги нам, уважаемые друзья, потому что разобщают наше крепкое, веками спаянное союзничество и единство. Я требую для наших врагов максимального обвинения, приговора и наказания. –
В зале мёртвая тишина; как ночью на деревенском погосте в безветреную погоду. Даже крылышки ангелов не шелохнутся, и рога чертей не стукнутся схваткой. Казалось, что после таких кипящих слов никакого спасения нет ни мне, ни Муслиму – пуля в грудь ему попала, пулька в лоб ко мне вошла.
Дедушка Пимен достал свой платок, из серой холстины; громко сморкнулся в него, ещё и пальцами сквозь материю выковыривая сопли; а потом со смешком да с ухмылкой промолвил: - Помню я это союзничество да единство уже десять веков. Как пороли батогами при царе Горохе, так и нынче пытаетесь – только теперь уже судами да приговорами.
И тут присмирневший было зал захохотал, заржал весь по-жеребячьи, так что воробьи на театральных хорах попадали вниз, от страха маша лапками:
– Ай да дедушка Пимен! – Сказанёт так, что хоть стой, а хоть падай! – И главное, одним словом в самую точку!
Чернявая судейка тоже улыбнулась дедовым сказкам; но сдержано пригласила:
- Попрошу выступить свидетелей обвинения.
К трибуне важно подошёл директор департамента культуры, такой же блестящий, как и его блескучий пиджак.
- Уважаемый суд! Уважаемые господа, друзья мои милые! Перед вами на скамье сидят самые настоящие грабители, которых надо судить за бандитизм со взломом. Они покусились на самое святое нашей великой страны – на конституцию! А в ней сказано, что главной связующей, всеохватывающей силой нашего общества является административная власть. Она оберегает, награждает, карает – простите, но никто лучше неё пока не придумал государственные устои. И кто покусится на неё с ножом иль кинжалом, а тем более с огнестрельным оружием, тот должен получить по заслугам. Вплоть до высшей меры! -
Негромко, но протяжно вздохнув, словно бы жалея неразумное чадо, с места поднялся маленький седой следователь, выправкой похожий на оловянного солдата: - Следственные органы доводят до сведения суда, что против этого свидетеля, вместе с его ближайшими соратниками, возбуждено уголовное дело. Установлено, что по их должностному указанию отдавались под снос памятники отечественной истории и культуры. Чтобы на бойком месте площадей и улиц нашего города, потом возводить никому не нужные, аляповатые офисные и торговые центры. За огромные взятки, конечно. Которыми преступники делились со своими подельниками из администрации губернатора – мы уже и там начали следственную работу. -
Лоснящийся от золотого жирка, жирный представитель городского главы, жырно восседавший перед первым рядом на отдельном велюровом кресле, тут же тихонько вскочил. Юрко оглянулся назад и по сторонам, словно мышка над сыром; а потом, склонясь да сутулясь чтобы быть незаметным, шмыгнул меж рядов, избегая мышеловок, ловушек и западёнок улюлюкающего народа.
- Ату его, братцы, ату! – свистнул вослед одобряющий глас.
- На воре и шапка горит! – поддержал его чудный голосок.
Судья постучала молотком в колоколец, чтоб все притихли; а я повеселел. Я весело толкнул своего дружка – не унывай, друг; и с весёлой улыбкой подмигнул своей милой Олёнке. Но она приложила палец к губам – не радуйся раньше времени.
Только зря она волновалась: обвинители уже растеряли весь свой пыл, азарт и задор. Их важные лица привяли, обвисли, превратившись в лисьи мордочки хитрых офисных клерков, стремящихся обелить своё нутро после падения в грязь всесильного вожака.
- Да мы не знали, не ведали, и не можем теперь ни за что отвечать, - твердили они как заведённые кукольные игрушки. – Спросите лучше у начальства, а мы люди маленькие, подневольные Акакьи Акакьевичи.
Ну а после настала очередь свидетелей оправдания, или как там оно называется.
Первым выступил наш Олег, председатель артели:
- Я знаю их почти с церковной купели. – Ну уж это он крепко загнул, будто подкову у лошади. – Они, конечно, виноваты. Но они невиновны. Я как облечённый властью должен их осудить, но не могу – потому что они мои друзья. Пожалейте их, гражданка судья. Они очень хорошие люди.
- И замечательные монтажники! – с места выкрикнул вдохновлённый хозяйственник Богатуш. – Они нам в посёлке построили новую мельницу, подновили элеватор.
Не нам, а тебе – захотелось мне чуточку подправить этот возвышенный пафос.
Но я не стал портить прекрасный воздух торжества своей вонючей бздюхой. Потому что понеслись лавиной дифирамбы, комплименты и эпитафии. Проходы меж рядами были набиты желающими выступить селянами.
Даже не знаю, услышу ли я ещё такое на кладбище, или хотя б на больничной койке. Уж очень мы оказались красивыми и симпатичными – особенно Муслим с его шикарными вороными усами; оказались умными и любознательными – особенно я со своим длинным носом. И конечно – отважными, сильными, стойкими, полностью героическими. Ну а то, что мы натворили, это всего лишь баловство, игры шалунов, шило в заднице.
Судья после всех этих выспренных слов, как и всегда, чуток улыбалась. И непонятно было, что она думает о нас – там внутри, где самое женское и милосердное.
Наконец к трибуне коломенской верстой шагнул наш адвокат, высокий и худой Серафимка. Он, правда, заканчивал только второй курс академии, да и то заочно; но его сердце звенело как у профессора человеческих наук.
- Уважаемый суд… - Тихая, тонкая пауза; и с места в карьер звонким голосом: - Очень много в нашем Отечестве скопилось всякого мусора – безответственных и трусливых, лживых и лицемерных, жадных и вороватых кресел! Ненавистных сильному и отважному народу. Когда людьми, настоящими мужчинами и женщинами, управляют какие-то немощные кресла, то в голове тут же просыпается бунтарская мысль – доколе люди будут терпеть эту кабинетную слякоть на своей шее? Доколе она, эта немощь, будет запускать свои вороватые лапы в нашу отечественную казну, и свои лживые языки в наши справедливые души? Нам, людям, нужны во властительных креслах истинные созидатели с совестью и великодушием, с отвагой и милосердием – которые мощью своего сердца поведут нас, верящий им народ, к вершинам таланта, вдохновения, творчества. Ну и конечно, всяческих великих свершений. -
Серафим замолчал, переводя дух Космоса, который вдруг вселился в него как ангел, как демон. Очи его горели прометеевским факелом, сердце будто вывалилось из грудной клетки под рвущим штыком – и уже, хлопая по залу седушками, мужики стали приподыматься ввысь со своих тёплых мест, прямо в холод борьбы. Я видел, как бледная измученная Христинка отбивала пальцами какой-то ритм по коленке: видимо, они всю ночь с Серафимом готовили эту памятную речугу.
- И речь моя не только о креслах именно в этом, уже обгадившемся комитете культуры. Но и обо всех комитетах, департаментах, министерствах нашей великой державы. Величие страны требует такой же вселенскости души у людей, ею управляющих. А то, как говорит наш космический дедушка Пимен: - страна нуждается в героях, а манда на власть рожает мудаков! – Тут уж Серафим нарочно юморнул, потому что больно высоко мы все взлетели под облака.
Его поддержал воспрявший светлокудрый Янко:
- А кресла, которые не могут по немощи сердца вести нас к свершениям?! Что с ними делать?
- Резать им кожаную обивку и выламывать пружины!
- На помойку их всех! На революционную перековку душ!
Так было приятно, что аж захолонуло внутри – огромные мураши веры, надежды, любви, поскакали по телу, стуча копытами будто подкованные умельцем блохи.
И тут судейка сбросила меня с вдохновенных небес на грязноватую землю:
- Подсудимым предоставляется последнее слово! -
а я не то чтобы речь, но даже парочки слёзоточивых фраз не заготовил.
Муслим встал первым, оправляя на своей литой фигуре зелёный мундирчик, который явно стал ему маловат. По-моему, он так раздался от безмерных похвал.
[justify] - Ну что я могу вам сказать, товарищ судья? Что вообще эти начальники о себе думают? – шныряют как мыши по кабинетам – туда-сюда, и опять сюда-туда. Воруют из народных закромов, ни за что не хотят отвечать, обижают
