Но ты и сам красавчик. Прямо-таки недопустимо симпатичный для ботаника. У тебя удивительный разрез глаз, а в самой глубине твоих зрачков пляшут озорные чертята. И губы, как у Россетти. Я, конечно же, имею в виду не самого Россетти, а его картины. – со смехом уточнил ты. – Та же «Беата Беатрикс» – невозможно пройти мимо таких губ и не одарить их поцелуем. А эта удлинённая чёлочка вбок придаёт тебе дьявольский шарм, так что я даже готов простить твою дурацкую, короткую стрижку. Я уже молчу про родинку на щёчке. Это так сексуально.
– Ой, ну перестань. – окончательно оробев от твоей щедрой похвалы, потупился отрок, точно воспитанница института благородных девиц. – А мама страшно сердится и говорит, что я испорчу себе зрение такой чёлкой. Но я больше не позволю ей навязывать мне причёску по своему вкусу. Тем более теперь, когда ты сказал, что тебе нравится, как я выгляжу.
– А я придумал тебе имя. – сообщил ты ему, с удовольствием всматриваясь в черты миловидного школяра. – «Локи».
– Локи? Скандинавский бог, да? – догадался тот и радостно добавил. – Он злодей.
– Не, Локи не злодей. – возразил ты к его досаде. – Скорее хитрожопый засранец. Боги ценили его за смекалку и использовали, когда им это было выгодно, а потом сами упрекали в коварстве. Просто он... дерзкий.
– Я не очень дерзкий. – грустно вздохнул мальчик.
– Значит, тебе ещё есть, чему учиться. Придётся устроить тебе дополнительное занятие с углубленной программой специально для вундеркиндов. – ухмыльнулся ты уголком рта, вновь прильнув к его приманчивым устам.
– Не могу поверить, что я целуюсь с мальчиком. – пробормотал он между делом, обвивая тебя руками за шею. – Мне даже чуточку... страшно. А ведь мы сейчас в церкви. И все они... будто смотрят на нас... и даже Он Сам... – кивнул сиротливо льнувший к тебе отрок на обшарпанные росписи и заросшие паутиной иконы.
Вас окружают изумительные декорации в духе «Вия» с Натальей Варлей. Ты до сердечной боли любишь всю эту старину, упадок и разруху, Необычайно утончённые фрески изображают парящих архангелов, за спинами которых колеблются слабо очерченные тени – то ли распростёртые крылья, то ли развеваемые ветром плащи. У Михаила время стёрло глаза, и трещины, точно шрамы расползаются по выцветшему лику ослеплённого вождя воинства Господня. Но из глубины опустевших глазниц он продолжает строго следить за парой кощунников, что преклонили свои колени не для молитвы, а в исполненном греха объятье. Подле Архистратига замер вестник-Гавриил, поднявший правую руку в благословляюще-приветственном жесте, а во второй держащий развёрнутый свиток, исполненный нечитаемыми письменами, повреждёнными за семь десятилетий, что они провели тут в небрежении. Его послание отныне тайна. Он взирает на вас лишь одним лучистым оком, тогда как другая половина его лика изуродована плесенью, словно язвами проказы. А над ними, оттуда с вышины к вам простирает Свои пронзённые руки Он Сам. Миндалевидные глаза переливаются лазурью, и дождевые капли, стекающие из щелей в крыше, кажутся слезами на Его ланитах. Разве этот взгляд не заставит потупиться и склониться даже самую бесстыжую голову? Но клокочущая в тебе горечь рвётся из глотки комьями озлобленного смеха, и вместо желаемых рыданий ты вновь извергаешь до смешного убогую хулу:
– Он всегда смотрит. Не только, когда мы в церкви. Он же вездесущ. Наблюдает, следит, как тюремный надзиратель, но... ни во что не вмешивается! Так пусть пялится, раз это единственное, на что Он способен!
Отчаянно хохоча, утягиваешь мальчика на пол, подминаешь под себя и осатанело вгрызаешься в его сочные губки-ягодки, кусаешь, сосёшь язык, грубо тискаешь упругую задницу. Доведённый твой дикой лаской до экстаза, подросток трясётся, как в лихорадке, и вымученно стонет, неуклюже обнимая тебя с детской ненасытностью. Ещё немного, и он разобьётся вдребезги, не снеся нестерпимого для его тонкой души возбуждения.
Ну, и что это за цирковое выступление? Пытаешься изобразить богохульство – совращение девственника на церковном полу? Красуешься своей греховностью? Используешь мальчишку в своём нескончаемом споре с Богом? Надеешься так сильно разъярить Всевышнего, чтобы Он наконец-то испепелил твою засраную душу молнией Своего гнева? Ты и вправду собираешься трахнуть этого сопляка? Ну так, давай же, действуй! Хватит распалять его этими ребячьими поцелуйчиками и щекоткой. Раздень, засади, объезди. Ты же у нас мужик, да? Способный только брать, только удовлетворяться за чужой счёт. Славный продолжатель традиции. Вот только ни черта ты не мужик. Сам отлично знаешь, кем ты являешься. Неважно, где и с кем. Но ты одно и то же. Не более чем шлюха. Так будь же собой. Будь ничтожеством. Сделай всё по-привычному. Так будет проще, естественнее. Он быстро усвоит этот урок. Ведь это так легко. Сломай ему к чёрту жизнь. Соблазни, погуби, затащи в свой ад. Она была права. Ты одержим бесами. Свёл его с ума. Загнал её в петлю. Прекрати строить из себя жертву. Признай свою вину. Под взглядом этих миндалевидных глаз, излучающих недоступную тебе любовь. Пред лицом своих торжествующе гогочущих чертей. Пред очами оплакивающих не тебя ангелов. Будь собой. Будь собой. Будь грязью, будь тварью, Будь...
– Нет!!!
Изумлённый парнишка, весь взъерошенный и запыхавшийся от вашей эротичной возни, вопросительно уставился на то, как ты отползаешь от него на карачках, смаргивая какую-то грёбаную влагу с ресниц и зажав ладонью рот, точно едва сдерживая рвотный позыв.
– Азазель, что случилось? – растерянно и будто бы даже виновато обращается он к тебе и кладёт свои обжигающе чистые ручки на твои содрогающиеся плечи.
– Отвали! – рявкаешь ты, жёстко отпихнув его от себя и утыкаешься мордой в колени.
Бежать бы ему отсюда прочь. Возненавидеть тебя на всю жизнь. Чтобы никогда впредь не совершать подобных ошибок. Никого не жалеть. Не навязывать свою помощь. Не позволять незнакомцам целовать себя. А он, вхолостую раздразнённый и незаслуженно обиженный, сжимается в комочек и ревёт, как грудничок, у которого отобрали соску. Врежь ему, плюнь в лицо, пошли по матери. Спаси его. И вместо этого ты с благоговейным трепетом зарываешься лицом в его каштановые волосы – ещё влажные, впитавшие запах дождя – и шепчешь на ухо:
– Прости меня, Локи. Ты такой замечательный, светленький мальчик. А я... ты даже не представляешь, какая я шваль. Мне не то что коснуться тебя, мне и дышать-то с тобой одним воздухом нельзя. Прости, что повёл себя так гадко. Прости меня. Прости…
Твоё «прости» эхом разносится над вашими головами, отражаясь о стены пустого храма. Только, к кому на самом деле обращены твои слова покаяния? Вечная мольба без надежды на ответ. Ты попросту смешон.
На его волосах, на полу, на твои руках – повсюду весело скачут солнечные зайчики, проскользнувшие сюда сквозь дыры в куполе. Похоже, дождь уже кончился, уступив арену ненавязчивому сентябрьскому солнышку. Такой неуместный, незваный свет в этой темноте. Как и подаренная тебе первая влюблённость этого мальчишки.
Подняв своё зарёванное личико, юноша посмотрел на тебя с несносным обожанием во взоре и, видимо, хотел что-то возразить на твои слова. Но ты не позволил ему и рта раскрыть. Вздёрнув его за руку, поднялся на ноги и кивнул:
– Ну, пошли?
– К-куда? – всхлипывая и чуть ли не икая после своей истерики, спросил тот.
– Ты же вроде в школу шёл.
– О чёрт! Школа! – в ужасе воскликнул он и тут же, зажал ротик руками, опасливо прошептал, точно ожидая, что сейчас ему на голову обрушится церковный свод. – Ой, я чертыхнулся в храме!
– Храм, покинутый Богом, не более, чем грязный сарай. – успокоил ты его и едва слышно обронил. – Я сам такой «храм»...
– Ой-ой, уже второй урок кончается! – посмотрев на часы, запричитал твой маленький вундеркинд.
– Ну ты же мечтал опоздать в школу. – иронично напомнил ты ему, утирая слёзы с его глаз. – Сочинишь что-нибудь. Ты ведь профессиональный лгунишка. Скажи, что тебя сбила машина. Ты и вправду весь какой-то взлохмаченный и мятый, а на твоих губах будто бы кровь. – усмехнулся ты, размазывая свой вишнёвый блеск, которым была перепачкана его мордочка.
– Да, я что-нибудь придумаю по дороге. Вот только... Погоди, но ведь мы... мы же ещё увидимся? – с надеждой вопросил он, вцепившись в твою руку.
Весь дрожит, будто с похмелья. Чёрт, похоже, ты так мощно его завёл, что он напрочь ополоумел от страсти. Как какой-нибудь карапуз-аллергик, впервые попробовавший шоколад тайком от строгой мамочки.
– Ладно... – вздохнул ты и, задёрнув рукав, указал туда. – Ручка есть? Напиши мне здесь, когда и во сколько мы увидимся в следующий раз. А то я могу забыть.
– А можно завтра? – взмолился прелестный школяр.
– Можно. – безразлично пожал ты плечами, уверенный, что вы видитесь в последний раз.
Ты уже почти повернул на выход, как парнишка окликнул тебя:
– Азазель, ты забыл свою книжечку!
– Какую ещё книжечку? – удивился ты и, обернувшись, увидел в его руке этот злосчастный детский ужастик про хищных грызунов, который ты, будто талисман, таскал за собой со вчерашнего дня.
Это какая-то на хрен проклятая книжка. Ты чуть башки не лишился, а от неё всё никак не отвяжешься.
– Оставь себе. Подарок в честь знакомства. – махнул ты рукой.
Разом избавишься и от чёртовой книжонки, напоминающей о Рашиде, и от этого наивного дурачка.
– Спасибо! – просиял захлёбывающийся от счастья ребёнок, будто ты предложил ему руку и сердце, и озадаченно прочитал название на обложке. – «Кролик... людоед»? А разве так бывает? Наверное... интересная?
– Без понятия. Я её так и не прочитал. – прохладно откликнулся ты, ясно давая понять, что книга значит для тебя столь же мало, как и он сам.
– А мне даже нечего подарить тебе в ответ. – печально протянул он, похоже, не понимая твоего намёка.
– Ты уже сделал мне несколько чрезмерно щедрых подарков.
– Каких? – изумился парень.
– Ну, к примеру, свой первый поцелуй и... – лукаво улыбнулся ты и пронзил его дерзостным взглядом из-под ресниц. – …свой первый оргазм.
Шокированный подросток вспыхнул до корней волос, так что даже его ушки залились краской, и смущённо рассмеялся, спрятав лицо за ладонями.
На этом всё. Уходим красиво. Быстро и без оглядки.
– До встречи, Азазель! До завтра! – ласково прощебетал он тебе вослед.
Не оборачиваясь, делаешь картинный взмах рукой и чуть ли не бегом покидаешь сцену действия, провожаемый его самозабвенно любящим взглядом.
Слышь, Гелиогабал ты недорезанный, ну вот на кой чёрт ты облизал этого домашнего котёночка? Он же весь такой интеллигентный, воспитанный, умненький. Когда ты уже врубишься, что тебе нельзя, нельзя, нельзя приближаться к порядочным людям. Кувыркайся с подобными тебе проститутками, флиртуй с обколотыми трансвеститами и заблёванными гашишниками. Это твой мир. Но не смей распространять свою заразу за его пределами.
Вот только... в тот невыносимо тошный миг, когда отступает благословенное действие героина, ты столь мучительно нуждаешься в утешении, что готов кинуться в объятья первого встречного человека. А этот смешной мальчишка с разбега обогрел тебя своей невинной ласковостью, выплеснув разом всё накопившееся в
