нём желание любви. И ты эгоистично вцепился в него, как какая-то паскудная пиявка, живущая за счёт чужих чувств. Был бы ты в трезвом уме, ничего бы не случилось. Хотя... когда ты последний раз был трезвым?
Закатав рукав, ты сплюнул и начал соскребать со своей кожи аккуратно выведенные там буковки и циферки. Забудь о нём. Он и сам вскоре обо всём забудет. Правда же?.. А что, если он из-за тебя станет гомиком, начнёт встречаться со всяким быдлом, шляться по притонам, подцепит там ВИЧ? Или ещё хуже, вдруг его изнасилуют, изувечат, убьют? Да ну, нафиг. Откуда у тебя вечно такие мрачные фантазии. Давай мыслить позитивно. Это вообще не твоё дело. Пусть сам решает, как ему жить. Недаром же он вундеркинд. У него башка-то небось поумнее твоей. Не станет же он спускать в сортир всю свою жизнь из-за какого-то козла, который пощупал его попку и пару раз куснул за шейку. Или всё же станет?.. А-а-а, чёрт! Издав глухой рык, ты заколотил на ходу кулаками по вискам, так что проходящая мимо тёлка в ужасе подхватила на руки своего ребёнка – увесистого бутуза лет восьми – и помчалась от тебя прочь, как от крокодила. Дура какая-то. Сдалась она тебе со своей пухлой личинкой. Однако... ножки-то у тёлки вполне так себе ничего.
И кстати, а куда это ты так бодро галопируешь? Уж не в школу ли? Поддался влиянию своего губастенького вундеркинда и тоже решил сделаться Эйнштейном? Откуда вдруг столь рьяная тяга к знаниям? Ещё и с большого бодуна. Так сильно прёт по Захаровой, что и дня без неё прожить не можешь? И хорош уже шикать на все стороны. На тебя и так оглядывается каждый встречный с явным желанием вызвать неотложку.
Затушив сигарету на школьном пороге, ты вихрем ворвался в фойе и кивнул вахтёрше:
– Баб Шур, а какой ща урок идёт?
– Перемена сейчас, обалдуй, не видишь, что ли? – огрызнулась та, разводя руками и указывая тебе на галдящую кругом ребятню. – А ты пьяный, что ль, ирод? – подозрительно прищурившись, прошипела бабка. – А ну, подь сюды! Чего у тебя с глазами-то?!
– А чё у меня с глазами? Глазки, как в сказке! – мило хихикнул ты, всеми силами попытавшись изобразить адекватность в своих окосевших зрачках, и спешно нырнул в толпу, чтобы отвязаться от дотошной старухи.
Нет, всё-таки не стоило тащиться в школу в таком состоянии. Сонливость. И кушать хочется. В столовой орда беснующихся школяров. Расталкивая всех локтями, ты подхватил поднос и пошёл тырить со всех столов печеньки, потому что школьное печенье это единственное съедобное тут блюдо. А вот с питьём беда. Сколько бы ты ни отпивал из стаканов у фигеющих от твоей наглости детишек, тебе так и не удалось найти хоть что-то мало-мальски терпимое, не вызывающее тошноту. То какой-то скисший чай с молоком, то отдающий горчинкой, переваренный компот из сухофруктов. Сплёвывая на все стороны от омерзения, ты пришёл к печальному выводу, что печеньки придётся хрумкать всухомятку. Скорчив жуткую рожу, ты согнал первоклашек с дальнего столика и принялся со смаком уплетать свою добычу, небрежно рассыпая вокруг себя крошки и слизывая с пальцев липкое повидло. Однако твою королевскую трапезу внезапно прервала Рожкова – местная королева красоты. Вот что-что, а буфера у девки зачётные – не то что прыщики Захаровой – не захочешь, а увидишь. Ещё и кофтёнка в обтяг, так что каждая родинка проступает. И в дополнение к ней едва прикрывающая трусы юбчонка. Фейс у Рожковой вроде так тоже ничего, хотя на хера ей рожа с таким-то выменем и этими вот её ляжками. Будь она хоть кровной сестрой Квазимодо, всё равно б на неё дрочила вся школа.
И вот вся такая расфуфыренная с этими своими дыньками она нависла над тобой и с борзой решимостью звонко заявила на всю столовку:
– Шнайдер, а, Шнайдер? Слушай, Шнайдер, а давай... встречаться?
Восхищённые её смелостью школяры обмерли, точно узрели воочию восьмое чудо света. И даже повариха высунула свой любопытный нос из кухни, чтобы полюбоваться на отчаянную амазонку, отважившуюся приручить самую необузданную зверюгу в этих джунглях.
– А давай! – с удалью взмахнув рукой, оскалился ты и добавил. – Прям сегодня же и начнём. Приходи к полуночи на кладбище, к Лидочкиной могиле. Да, и не забудь купить презики. А с меня тогда водка. Ну, чтоб всё было по справедливости.
Зрители рожковского дебюта буквально перестали дышать, а главная героиня драмы, побагровев от возмущения, скривила губки сковородником и гордо вздёрнула носик, уже готовая покинуть столовую с трагическим видом Марии Стюарт, всходящей на эшафот.
– Да погоди ты! Ну постой! – окликнул ты её елейным голоском лисички из басни, которая умыкнула у тупой вороны сыр. – Я ж пошутил. Ну чего ты сразу обижаешься? – с обворожительной улыбкой промурлыкал ты к её удовольствию. – Не надо никаких презервативов. В них трахаться, будто в водолазном костюме. А я люблю ощущать всё живьём. Но... если ты не рисковая, сделаешь в рот, окей? И тебе безопасно, и мне приятно.
– Ты!.. Ты!!! Сукин ты сын! – оскорблённо рявкнула поруганная девица и удалилась со сцены, эффектно потряхивая буферами.
А все присутствующие – даже те пацаны, которые сами постоянно подтрунивают над её сиськами, которые и сами хотят от неё того же – уставились на тебя с таким осуждение и отвращением, точно ты прям тут её и оприходовал. Какой тупой фарс. А ведь скажи ты ей для начала стандартное «я тебя люблю», как она сама добровольно подставит тебе все свои дырки. Именно так всё и будет. Найдётся какой-нибудь ушлый мудак, наплетёт ей с три короба, поимеет со всех концов и свалит. И ведь она потом до конца жизни будет его вспоминать и плакать о нём. Но главный злодей в этой истории именно ты, который обо всём говорит честно и конкретно. А зачем нужны эти красивые слова, если в итоге всё закончится постелью? Людей объединяет только секс. Лишь краткие мгновения судорожного удовольствия, оставляющие гадкое послевкусие и ничуть не спасающие нас от одиночества.
Продолжать лопать печеньки, когда пара десятков глаз косится на тебя с опасливой брезгливостью, как на гигантского навозного жука, не больно-то приятно. Поэтому ты отшвырнул поднос на пол и с торжествующей ухмылкой, как какой-то проклятый дух, потопал на выход. Тут-то ты и столкнулся с Линдой. Но едва ты сделал лёгкое, безотчётное движение ей навстречу, как она с гадливостью во взгляде отшатнулась от тебя, как от прокажённого, и спешно ушла прочь по коридору. Похоже, всё слышала. Нет, ну а чего ты ожидал? Сам же хотел быть монстром в глазах окружающих, чтобы все обходили тебя стороной. Но... почему именно она?
Весь кипя от гнева – но гнев ли щиплет тебя за глаза? – ты помчался вверх по лестнице, вырвал у проходящей мимо малолетки упаковку «фрутеллы», сшиб плечом пару сверстников и свалил в сортир. Убежище для ничтожеств. При виде тебя какой-то недомерок наспех застегнул ширинку и вприскочку свалил по стеночке, словно боясь, что ты его сейчас изнасилуешь. Ты уже превратился в какое-то карикатурное страшилище, которым впору запугивать младшеклашек. А, кстати, вот и Рожкова – намалевана маркером на стене со своими гипертрофированными до абсурда буферами и раздвинутыми ногами. Будто икона мальчишечьего сортира, возле которой они справляют свои грязные делишки. А ведь потом скажут, что ты и нарисовал эту пакость.
Покурил, выругался, вдарил кулаком в стену, но это не помогло успокоиться. Лихорадочный взгляд на зеркало. Неужели его уже успели заменить. Руки так и чешутся. С трудом удержавшись от очередного акта вандализма, ты рванул прочь отсюда, подальше от зеркал, отражающих твоё уродство, от осколков, от порезанных вен.
Заметив в коридоре того самого шимпанзе с дредами, у которого «раскачался век», ты последовал за ним и таким образом без проблем отыскал своих одноклассников. Но едва ты переступил порог кабинета, как тебя всего перекосило от ярости. Линда опять сидела вместе с этим хмырём Ревякиным за твоей партой у окна. И мало того, они ещё и разговаривали, а на её губах играла до боли красивая улыбка. Оказывается, эта хмурая девочка из «белого домишко» умеет улыбаться – так лучисто, так нежно, что у тебя начинают слезиться глаза, словно смотришь на солнце в упор.
С твоей девчонкой. За твоей партой. Будто тебе вообще уже не осталось места на этой земле. Словно тебя вовсе вычеркнули из числа живущих. Да что весёлого может сказать этот сраный ботаник? Чем он может рассмешить девушку? Ты же такой остроумный и обаятельный, а она улыбается какому-то прыщавому зубриле. Ему, а не тебе.
Воинственно набычившись и раскидывая всё и вся на своём пути, ты подбежал к этой мило щебечущей парочке и, долбанув ногой в их парту, рявкнул так, что тебя услышала вся школа:
– Какого хера ты тут лыбишься, слизняк, а?! Свалил с моего места! И от моей девчонки! Ты вообще уже охамел, гниль?!
Ревякин побелел, как мел, и сделал робкое движение, будто собираясь сползти со стула, как улитка, и спрятаться под партой. Зато готичка ничуть не оробела и, подскочив на ноги, завопила в тон тебе:
– Ты двинулся, кретин? Проваливай к чёрту! Какая я тебе девчонка! В гробу я тебя, урода, видала! Уберись с глаз моих!
Её голос с лёгкой хрипотцой, словно наждачкой прошёлся по твоему нутру, взволновав до мурашек, и вот ты, абсолютно потеряв над собой контроль, переворачиваешь парту и отшвыриваешь в сторону. Лишь бы дотянуться до неё, прижать к себе, чтобы утолить это ноющее чувство, кромсающее тебя изнутри. Но она не даётся тебе, как наточенное лезвие, которого невозможно коснуться, не порезавшись. Быть может, твои нелепые попытки обнять вырывающуюся девушку вновь привели бы вас к гладиаторским боям без правил, но тут у тебя из-за спины послышались взвизги Львовны:
– Шнайдер! Захарова! Вы с ума, что ли, посходили, негодяи, второй день кряду драки в школе затевать?!
Однако прежде, чем она успела устроить вам очередную взбучку, произошло нечто настолько шокирующее, что ты ощутил себя примерно так же, как в тот миг, когда Линда двинула тебе между ног. Ревякин, который и себя самого-то ни разу в жизни не мог защитить, вдруг заявил с лёгкой дрожью в голосе, но всё же на удивление твёрдо:
– А Захарова тут вообще ни при чём. Это Шнайдер на неё ни с того ни с сего набросился. Весь класс может это подтвердить.
Ты так знатно охренел, что у тебя отнялся язык. И сильнее всего тебя уязвил взгляд готички – не то чтоб благодарный, но вполне дружественный – который она вскользь бросила на этого слюнтяя в ответ на его подвиг. Да что ж это такое?! Какой-то прилизанный ботан тебя обошёл?!
Но всё это ревякинское геройство несколько померкло, когда завучиха ядовито съязвила:
– А с каких это пор ты у нас, Ревякин, сделался рыцарем в сияющих доспехах, чтобы заступаться за прекрасных дам? Только я твоего мнения не спрашивала! Вот когда тебя спросят, тогда и будешь говорить! А то выискался мне тут, умник!
На сём бесстрашный паладин чести сдулся и бочком утёк куда-то на задний план. Видимо, израсходовал за один присест весь причитающийся на его душу жизненный запас смелости. А Львовна тем временем напустилась на Линду с удвоенным негодованием:
– Ишь ты, жертва обстоятельств! Какая она у нас белая и пушистая! Только наряжена, как... как... не
