– Подожди, но как я могу дать тебе выстрелить? Ты ведь хочешь рассказать отцу про меня!
– Нет! Я не расскажу! – мелко затряс головой мальчишка.
– Честно?
Он быстро закивал.
– Хорошо. Я тебе верю. Ты ведь мужчина, а значит должен держать слово.
Шамшур вставил патрон в ствол и, защёлкнув его, взвёл курок. Обняв паренька за плечи, солдат подвёл его к краю ложбины, из которой они только что выбрались и, осторожно вложив ракетницу в руку ребёнка, направил ствол в сторону реки. Эльнур зажмурился и надавил на спусковой крючок, но силёнок выжать до конца ему не хватило. Шамшур, всё это время державший руку мальчика, помог ему дожать. Грянул выстрел, и ярко светящийся шар метнулся вниз. Далеко ему улететь не удалось. Он ударился о камни у воды и распался на несколько частей, которые с шипением свалились в воду. Над стремительно несущимся потоком быстро рассеивался белый дым.
Выстрел напугал животных. Щенок метнулся в сторону, громко заскулил и залаял, а отара дружно шарахнулась в противоположном направлении. Обе девушки кинулись за перепуганными овцами, Эльнур же, слегка оглушённый, но довольный, бросился за собакой.
– Если хочешь, – крикнул вслед ему Шамшур, – то в следующий раз я дам тебе снова выстрелить.
– Якши! – радостно закричал мальчик.
Расположение младшего брата Джамали было завоёвано. Оставался только вопрос, надолго ли?
Расставаясь, девушка сказала, что вечером уезжает домой, так как утром ей надо идти в школу, но пообещала, что обязательно вернётся в субботу. Больше им не удалось побыть одним. Рядом с солдатом, совсем позабыв про овец, бежал Эльнур и, беспрерывно дёргая его за руку, расспрашивал об оружии. Шамшур что-то отвечал, но все его мысли крутились вокруг одного вопроса: что теперь думает о нём Джамаля? Тёплый взгляд и улыбка в момент расставания дали ему понять, что его бестолковое объяснение девушка восприняла благосклонно.
Глава 5. Любовь зла…
Известие о том, что местные пастушки накормили пограничников, быстро распространилось по заставе. «Индусы» взахлёб расписывали угощения, которые им довелось отведать.
Эта новость поразила младшего сержанта Кирильчука в самое сердце. Дело в том, что он очень любил поесть. Осознание того, что на фланге Шамшур набивал свою утробу домашними харчами, вызвало у Кирильчука приступ зависти, смешанной со злостью на себя. Он стал жалеть, что в своё время повёл себя с девушкой грубо. Может быть, она познакомила бы его с какой-нибудь своей подружкой. Мысль о местной зазнобе, подкармливающей его, вначале понравилась младшему сержанту. Он на минуту замечтался, но потом спохватился и решительно отмёл это дьявольское искушение.
Дома, в родном украинском селе, его ждала любимая Тамара – крупная, дородная девка с большой грудью и крепким задом. Крикливая и резвая Томка отлично готовила и вообще была прекрасной хозяйкой. У себя в семье она держала всех в ежовых рукавицах. Даже её отец, здоровый красномордый дядька, побаивался свою дочь.
Когда Кирильчук приходил в гости к Томке и не заставал её дома, то, как правило, попадал в цепкие лапы своего будущего тестя. Тот от радости, что встретил достойного собутыльника и благодарного слушателя, хлопал своего без пяти минут зятя по плечу и предлагал остограммиться. Как водится, из заначки доставалась бутылка самогона и, организовав на скорую руку закуску, всегда в изобилии наличествующую на Томкиной кухне, мужики усаживались за стол. Выпив из гранёных рюмочек несколько стопок и с аппетитом закусив, будущие родственники доставали сигареты – Томкин отец мятую пачку вонючей «Ватры», а Кирильчук – дорогой молдавский «Темп», к запаху которого Томка относилась более-менее благосклонно. Напустив дыма, мужички расслаблялись и, вальяжно развалившись на скрипучих стульях, оставшихся от старого гарнитура, начинали неспешную беседу.
Эта идиллия нередко заканчивалась быстро и несправедливо жёстко. В определённый момент во дворе звучал скрип калитки – это Томка возвращалась домой. Отец, узрев в окно приближение дочери, вскакивал с перепуганным лицом и, пряча недопитую бутылку, суетливо разгонял дым, сизой пеленой скопившийся под потолком. Одновременно с этим Кирильчук пытался засунуть под буфет пепельницу с плохо затушенными окурками.
Дверь отворялась, и на пороге появлялась Тамара во всей своей красе. В задымлённой и провонявшей самогоном кухне её встречали слегка окосевшие и виновато улыбающиеся мужчины.
После этого над окрестными дворами ещё долго стоял оглушительный ор. Это озверевшая Томка не скупилась на выражения и не щадила ни свои голосовые связки, ни чужие барабанные перепонки.
Кирильчук питал весьма нежные чувства к своей невесте, хотя и отдавал себе отчёт, что это только сейчас, пока она молодая, ею можно восхищаться. Лет через десять-пятнадцать Томка раздастся вширь и постепенно превратится в грузную бабищу. Перед глазами жениха постоянно маячило живое этому напоминание – Томкина мать.
Кирильчук не понимал чувств Шамшура к этой тощей азербайджанке. Солдат-украинец и местная девушка не могли быть вместе. Они, как два противостоящие друг другу полюса, должны были существовать на максимальном удалении друг от друга. К большому удивлению младшего сержанта, эти два полюса по непонятным ему причинам сблизились. Это его раздражало.
***
Через несколько дней после встречи на границе Шамшур сидел в курилке и слушал разговор Ермилова с Заицем. Сослуживцы обсуждали дальнейшие перспективы отношений между солдатом и девушкой. На первый взгляд казалось, что их беседа вполне серьёзная, но на самом деле они подтрунивали над товарищем. Шамшур давно махнул на шутников рукой. Тут же, в курилке, сидел дембель Седой и со снисходительной улыбкой слушал сослуживцев.
Призыву Седого подходило время увольняться. Многие дембеля уже не заступали в наряды на границу, а предпочитали копошиться на заставе, выполняя дембельский аккорд. Седой был одним из них. Он уже неделю штукатурил помещение бани под руководством кочегара Ермилова. Работу свою он делал неспешно, но тщательно, приблизительно по пять-шесть квадратных метров поверхности в день, так что к своему увольнению в запас солдат надеялся как раз закончить.
Прозвище Седой дембель имел неслучайно. Причин этому было две, и они удивительно переплетались между собой. Во-первых, солдат носил фамилию Седов. Этот факт сам по себе был бы мало примечательным, если бы не одно обстоятельство. Интересно, как всё же причудливо распоряжается иногда судьба! Дело в том, что Седов являлся ярчайшим природным блондином. Таким блондином, которых, по оценкам учёных, через несколько поколений уже не встретишь на земном шаре. Его волосы были столь светлыми, что издали казались седыми. Именно по этим двум причинам его прозвище Седой оставалось неизменным с детства.
Когда хохмачи с серьёзным видом обсудили возможность переселения Шамшура в Азербайджан с последующим принятием им ислама и перешли к перспективам дальнейшей сексуальной жизни солдата с местной туземкой, Седой заговорил:
– А вы что, парни, думаете, местные бабы из какого-то другого теста слеплены? Могу успокоить – все они одинаковые, и среди них тоже есть слабые на передок.
– Да я, честно говоря, про таких не слышал, – ответил ему Ермилов. – Наши – другое дело. Наши сами в штаны к кавказцам лезут!
Солдат презрительно сплюнул и продолжил развивать тему:
– К нам в Подмосковье этих чёрных понаехало уйма, и наши девки у них типа военно-полевых жён. Чурки даже не скрывают, что у них на родине семьи есть. Каждые праздники они домой едут, своих жён-детей навещают, а наши бабы их ждут. У меня в доме два таких жили, квартиру снимали. Они, как только въехали, то вежливые такие были. Нашим тёткам из подъезда очень понравились. Не пьют, матом не ругаются. Хачи эти в Москве цветами торговали, а у нас квартировались, потому что дешевле. Так вот, они, как только появились, то сразу же подженились. Причём нашли себе нормальных женщин, не шлюх каких-нибудь, не алкоголичек. И чего этим бабам с русскими мужиками не жилось?!
Седой неспешно докурил сигарету и, поплевав на неё, затушил.
– Пару лет назад тут, на этой вот заставе, пацан служил. Так вот, он ухитрился с одной местной девкой зажечь… – солдат злорадно ухмыльнулся. – Пламя любви.
– Как это?
– А вот так это! – Седой сделал характерное движение руками и тазом. – Фамилия у него была Тимошенко. Имени не помню, но все его звали Тимоха. Он был водилой на уазике. Ему оставалось несколько недель до увольнения, прямо как мне, но он до самого конца тогдашнего начальника заставы возил. Начальник тот с местным председателем совхоза дружил и часто к нему в гости ездил. Как какой-то праздник, тот звонит начальнику и приглашает. У председателя этого жена давно померла, и начальник заставы был не женат. Вот они, два холостяка, собирались, звали ещё каких-то местных мужиков и киряли потихоньку. Иногда кого-то из офицеров брали.
[justify]Короче, пока начальник чачу пил с азербонами, Тимоха в машине, задрав ноги, лежал и по сторонам посматривал. Ну и высмотрел. У этого председателя дочка была, единственная. Гюльнарой звали. Нельзя сказать, чтобы красавица, но и не уродина. Так себе – средней паршивости. Она во дворе постоянно крутилась по хозяйству. Ну и докрутилась. Начал Тимоха от нечего делать к ней клинья подбивать, а она не возражает. Он её, считай, за несколько приездов и
